Опостыленка

Над простынкой парит опостыленка,
и,
прикрывши ладонью скосившийся рот,
не надеется больше…
Но ждёт…
Вдруг возьмёт, и придёт.
Тело бьёт лихорадка, а слёзоньки,
ручейками текут из очес,
и надежда проклятая валит и жжёт –
вдруг возьмёт и придет…
Мысли тлеют в бреду, всё ей кажется –
косяки журавлей, что текут на восток,
прокурлычут призыв и…
Вот, вот!
Заскрипит снова дверь ея спаленки,
Это он, это он!
 
Он придет…
 
И возьмёт…

     *     *     *

Мера таланта



        А знаете ли вы, что ещё до того, как Вы, мой просвещённый читатель, появляетесь на этот божий свет, ещё когда Вы ещё только в проекте, и Ваш папа нежно гладит животик Вашей мамы….
        Так вот, как раз в это время, специальные райские пчёлки наполняют мёдом наслаждений бездонную бочку Вашей жизни….
        А ангел в голубом, ответственный за невероятное во вездесущем, в обязательном порядке подкрадывается к Вашему проекту ночью и доливает туда ложку…. Нет, не дёгтю, а гораздо более кризисного для Вашего дальнейшего существования вещества. Он вливает Вам ложку таланта. Кому чайную, а кому и столовую.
        Но ангелы – они ведь тоже…. В общем, как любым проявлениям писательской фантазии – ничто человеческое им не чуждо. Ну, надоедает святому, да ещё и в голубом, изо дня в день, делать одно и то же. И этот проказник начинает, так же как мы после своего зарождения, экспериментировать. Кому сто грамм вольёт, а кому и целый стакан.
        И вот ещё, какая штука. Под утро, за мгновение до того, как Эдем озаряется нестерпимым светом господним, служитель неизведанного видит, что самым гениальным образом, который, как известно, парадоксов друг, у него остаётся какая-то мера недоиспользованного. Иногда это два по сто и кружка чего-нибудь иронического. А бывает, что и целое ведро. И этот, больной на голову, вбухивает всё, что осталось в совершенно случайную сущность.
        И исчезает….
        До следующей ночи….
        Вот так и выкарабкиваются на свет особи с неизмеримой жаждой жить и сотворить что-нибудь полезное для всего остального человечества.
        Водородную бомбу, например….   
               
                     

Ах, Зяма, Зямочка – судьбу шута
ты вымолил у жизни….
Овсюгом
таился среди корма лошадиного,
за ширмой спрятав покалеченное тело….
 
Но голос! Голос!!!
Этот трубный глас
распространился по хрущёвкам и проспектам
и стал настолько узнаваем,
что
ты выскочил из кукольного храма
как оглашенный….
 
И тотчас же сотворив,
из самого себя живую куклу,
так гениально захромал по всей планете,
что стал кумиром вдов поры военной.
 
А, вспомните….
 
Перед уходом,
и перед тем, как занавес упал,
последний действом – твой телетеатр….
 
Вот, в глубине задрапированного кресла,
закрыв глаза,
сидит измученный старик…
 
Вдруг, встрепенувшись….
И пульсируя ладонями и торсом,
морщинами, глазами,
носом
и голосом непревзойденно-сиплым….
 
Как ты тянулся к нам,
как умолял,
как утверждал, что смерти нет в помине….
 
Ах, Зяма, Зямочка….
Судьбу шута
нам на забаву выпросив у жизни…
Ты взял и растворился без остатка....
Весь….
Без остатка….
Растворился в нас….

     *     *     *


Стрепета спугнув, провожать его взглядом, покрываясь гусиною кожей от безбрежности почти что чеховской….  Израильской степи!


                        *              *              *
 
        Готовиться три месяца. Изучать диеты. Выписывать на ладонь
рецепты. Расспрашивать подруг супруги, которым за пятьдесят …килограмм.
 
        Встать на весы с надеждой, что само рассосалось…. Не
рассосалось, на весах – 101-о кило.
 
        Исключить сладкое. Включить минералку. Считать калории. Встать на весы – 101-о кило.
       
        Исключить минералку. Завести любовницу. Не давать ей спать
ночами. Встать на весы – 101-о кило.
 
         Не притрагиваться к любовнице… и мучному. Страдать. Встать на весы – 101-о кило.
 
        Считать торты пережитком обжирающегося сионизма.
Отворачиваться при встрече. Встать на весы – 101-о кило.
 
        Три дня и три ночи держать сухую голодовку в знак протеста против плана размежевания. Съедать тещу, которая –  за –  живьем. Встать на весы –  101-о кило.
 
        Сорваться. Съесть ведро межханукальных пончиков с шоколадом. Реабилитировать сионистские торты и любовницу. Подарить теще свой любимый торшер. Встать на весы и уяснить, что диета не средство для похудения, а образ жизни, потому что  на весах – СТО ОДНО КИЛО.

Встала на весы... Как я Вас понимаю!

Ирина, добрый день. Последний отклик с других континентов я получил недавно с мыса Горн. Интереснейшая штука, этот наш Интернет. Спасибо за понимание, тем более, что с момента написания  - 105. И снова, ни туды и н и сюды.

А я, как истинный затворник, пробравшись в логово "быстрых разумом" ристальщиков, продолжаю.



Машерочка, деточка, Шурка,
влюбилась в тройного придурка,
а был он блатяра и урка,
маньяк, четвертной олигарх.
 
И наша наивная Шурочка,
сгорела в любви помпадурошной,
а всё потому что, тот чурка…
 
Ведь он обещал ей  Париж!
 
Но этот маньяк бессердечный,
что клялся в Любови ей вечной,
в Рязани терзал её тело…
 
А после, когда надоела,
он душу её, как окурок,
своею ступнёй растоптал.
 
В тот миг, когда женщинка Шурка
услышала песню о Мурке,
застала движенья под  буркой,
И то, как еёйный придурок…
 
Он грудь секретутки ласкал!! Ё-моё!
 
 
И вот она, новая Шурка,
На ней комиссарская шкурка,
Под шкуркой дедовские чувства.
 
…Он был генерал РККА.
 
 
А тут ещё маузер,
сцепка –
звезда на застиранной кепке,
которую дедушка Ленин,
прабабке её подарил.
 
И вот уже,
сердце – не камень,
в придурошном сердце не пламень,
а пули…
Визжит секретарша,
так это и ей поделом.
 
Ну что ж ты…
Ну, что ты наделала,
бесстрашная наша и смелая,
теперь тебе шить рукавицы
на зоне для кровных убийц.
 
Теперь тебе плакать ночами,
состариться чрезвычайно,
чифирить,
чинарить,
чихвостить
свою поламатую жизнь.
 
Но тетка с Единства России,
а дядька – он был прокурором,
и братик,
а братик из органов…
 
Спасли нашу бледную Шурочку,
Сказали, что…
Дурочка!
Дурочка!!!
 
Ну, что ты,
с такой вот,
возьмёшь…
 
Лечили…
 
Потом отпустили…
 
И снова забрали…
 
Страдала…
 
И словно свеча – угасала…
 
Вот так ей хотелось в Париж.
 
     *     *     *


А не кажется ли Вам, что пора уже переименовать наш вид. Ну, какие мы сапиенсы, ну, никакие мы не сапиенсы, достаточно вспомнить обе наши мировые бойни пошлого века, октябрьский переворот и апофеоз общей для всего прогрессивного человечества махровой неразумности – пятьсот хиросимских бомб, которые мы выпустили в беззащитную атмосферу в результате коммунякского головотяпства, взорвав пресловутый четвертый блок. Так что, единственное достижение этого вида млекопитающихся, так это то, что в результате многомиллионной эволюции мы … потеряли хвост. А те граждане и даже бесправные иностранные рабочие, которые считают, что нас создал всевышний, из глины, пусть сделают так – хомы из иудейской стаи пусть осторожно, одним пальцем, потрогают себя за копчик и тут же убедятся, что хвост был, ну, вот они – рудиментарные его остатки. А католики могут сделать это аж двумя пальцами. Что касается православных – то всеми своими тремя пальцами они могут не только тщательнЕе общупать это наиинтимнейшее место на своей попее, но и написать об этом книгу под названием «Самое загадочное место на оконечности души славянского организма». Так что, я предлагаю переименовать нас в то, что мы и есть на самом деле и называть наш вид – хомо бесхвостый. Это не только просто, но и со вкусом. Хотя, как нас не называй, мы все равно будем происходить от обезьяны, и самое главное доказательство тому, так это то, что ни одна обезьяна и подавляющее большинство из нас, бесхвостых в это не верят, хотя и понимают, что это неоспоримый научный факт.

Ура! Пару дней тому зарегистрировалась на сайте. Приветствую всех - авторов и пользователей! А пару десятков минут тому получила письмо от некоего субъекта (хотелось бы знать, кто это - М или Ж?!), подписанное лаконично - Админ. По его (её?) совету помещаю здесь одно (пока только одно!) из собственных ироничных стишат, написанных в истекшем июне.

ЕЩЁ РАЗ ПРО ЛЯМУР

Почто нам, тёткам, вечно хочется романтики?
Ведь даже умным, на манер кисейных дур,
От моря Белого до самой до Атлантики
Пощебетать нам только дайте про лямур.

Мужик кипит, едва мы только вознамеримся
Просить то ужин при свечах, то роз ведро.
Он на лямур готов без всякой этой ереси,
Имей мы пышный бюст и круглое бедро.

Увы, нам мало незатейливого знания,
Что мужики к порывам чувственным глухи,
И мы в любви до гроба требуем признания,
А параллельно серенады и стихи,

Духи и шмотки, кольца (с брюликом!) из платины..,
Забыв о том, что мужику мы любы БЕЗ,
Что он в когтях у романтической бредятины
Теряет напрочь изначальный интерес.

Мужик - он прост в своих запросах до банальности,
Ему без надобности сливки и глазурь,
Его на жареное тянет и на сальности,
А не на эту романтическую дурь.

Там, где мы робко приступаем к отношениям,
Мужик товар уже зондирует рукой,
Вполне к альковным расположенный свершениям,
И нет тому альтернативы никакой!

 

Добрый день, вечер, ночь, ведь здесь уже люди со всего света.
Оливия, действительно, албтернативы этому сайту  нет, я сам на этом форуме только только, свежак, так сказать, и тоже не знаю, кто тут мальчик, а кто девочка. Единственное, что подсмотрел, так это то, что дворник Степанов, который утверждает, что он мужского рода, родил уже аж двух детей.
Фаина, спасибо большое, конечно, беэр-шевские больше любят стихи, я сам такой.
Леонид, я ещё раньше и где-то читал Ваше, благодарю, заглядывайте ещё в лежбище альтернативного затворщика.


Татьяне Князевой
 
Чёрт со мной, ангел мой, чёрт со мной,
улетела, прихлопнув крылом белопенным,
и с тех пор я молчу по ночам,
оглоушенный скверной беззверной…
 
Бог с тобой, ангел мой, бог с тобой,
чёрт со мной, ангел мой…
Ну, и чёрт же со мной…
 
Ангел мой.  
   *     *     *


Простой израильский дворник подметает герцлийские улицы и бормочет сам себе.
 - «Палое небо» сметая с пути,
    землю святую я вновь обнажаю….
 

Гм, вроде кроме этого сайта нигде не публиковался... Кроме "Книжицы", там они честно спросили разрешения поместить мои рассказы... Неужели и меня наконец обокрали?

Отвечаю мсье Глаголу:
- Спасибо Вам за возможность взглянуть на таинственного Админа! Восхитительный господин, не скрою!
- у Вас замечательный слух! Стишок сей превосходно ложится на мелодию танго из любимого к\ф "Some like it hot" ("В джазе только девушки").
- если же Вы о том, существует ли оригинальная мелодия на сей текст, то, увы.. Будучи профессиональным музыкантом, отношусь весьма скептически к собственным способностям в данной области сочинительства.

Поскольку же Вы всячески поощряете меня к диалогу, то не обессудьте - ещё чуток побуду нескромной самой собой и помещу следующий ироничный (из недавних) стишок. Как говорил Буба Касторский: "Вы хочете песен? Их есть у меня!" :)

ХОРОШО БЫТЬ КИСОЮ
 
Я тащусь от кошки Джеммы,
Что живёт в моём дому.
Мне бы кошкины проблемы,
Зажила б я по уму.

Не терзалась ни минутки
Никогда бы ни о чём,
А валялась круглы сутки
В мягком кресле кирпичом.
 
Не боялась бы нимало,
Что мужик уйдёт в бега,
Я б вообще не ревновала.
Мужиков-то дофига!

За измены планов мести
Не роила б чумово,
Ведь была б на первом месте
Я для мужа моего!
 
Брал бы муж меня на ручки
Гладил шёрстку и ласкал,
Никакой, представьте, взбучки,
Хоть кажи клыков оскал,

Хоть прорви дыру в диване,
Хоть написай на ковёр,
Никакой, представьте, брани,
А один умильный вздор.
 
Мужика б я не корила
Ни за что, помилуй Бог!
Знай, мурлыкала б премило
Или ластилась у ног.

Я б творила, что хотела
И не мучилась виной,
Ведь разборки, знамо дело,
Затевал бы он с женой!
 
Киской быть, признаюсь, классно,
Ведь, не чувствуя вины,
Можно есть сметану, масло,
Сыр, сгущёнку и блины.

И мужик не скажет: "Здрассьте!
Я тебя не узнаю!
Что-то слишком расползлась ты,
Хватит лопать, мать твою!"

Скажет он совсем напротив,
Гладя прелести рукой:
"Ух, какой у нас животик!
А жирок у нас какой!"
 
 

Ицхак: А, это? Так це ж Мокер, он ключ с камнем в названии перепутал, сочинительством шедевра был занят...

Особа: И стишок у нас какой! Гладкий, хозяйский, читать одно удовольствие!

Re Лямур:
А насчет музыки, это Вы напрасно, при грамотной подаче нежным голосом получился бы очень приличный романс. При чтении заметны отдельные пассажи на поводу (ИМХО), но при пении это даже достоинство.

А Киса, на мой взгляд, вполне литературная.

Мсье Глаголу:
- про Лямур: как специалист, замечу - романсом сие можно назвать с бооооооооольшой натяжкой. Нежный голос присутствует, грамотное исполнение гарантировано, но музыку сочинять не берусь! В этом деле слишком пристрастна. А вот по поводу "отдельных пассажей" хотелось бы услышать от Вас подробнее. Если только можно, расшифруйте Ваше ИМХО на моё мыло, плиз :)
- За "Кису" благодарю. Ценю Ваше мнение и время.

Дворнику С.: Спасибо за гостеприимство, уважаемый! 
Тотчас же прошу простить за то, что, сугубо по незнанию и неопытности, вторглась на чужое пространство.
С превеликой радостью готова открыть свою собственную тему, если хоть кто-нибудь подскажет - где и как.

Дв. Ст. 

Так что зря, говорю, господин надзиратель,
Рукавицей Вы мне по губам!
                                  Алешковский, Окурочек

Уж ты, Степано... вич, меня не обессудь:
Я от лопаты пострадал почти безвинно,
И открывал я не инкогнито Админа,
А исключительно его мужскую суть.

Жутко извиняюсь перед всеми, что наследил тут... Особенно перед Ицхаком.

Глагол, ты не просто его инкогнито раскрыл, ты даже линк на его "когнито" любезно предоставил, в посте №8. Так что после удара лопатой у тебя явно память барахлит.

 8. Автор: Глагол от 06.07.2008 0:16:17

Несмотря на Ж в середине, субъект определенно М. И это хорошо, что Вы воспользовались его советом. Кстати, знакомиться, так знакомиться: это только читается, или поется тоже?

При чем здесь "ниже"? Подними глаза!
Тут линк прямой на нашего "туза"!

        Re Фе...

Мужик, ты выпил не из той кринички.
Ты сам бывал- то на его страничке?
Так побывай, попробуй разобраться,
И прочитай по новой постинг 20.

Админ, в качестве ответной услуги (имэджмэйкинг нынче дорог) перенес бы ты нас как по волшебству куда подальше в др. тему. Пожалуйста!

Ладно...

Итак, я продолжаю.




Виртуозам Тель-Авива
 
 
В мотыльковом мельтешеньи виртуозов
полусонного ночного Тель-Авива,
города надутых микрогениев,
щипчиками рвущихся к созвучьям
скрипочек, что в ритме босановы
запустили Баха танцевать,
всё быстрее и быстрее фортесесси
пьяномотькой классимуя всё подряд…
А их самый голопузый – виртуозо,
озабоченный оргазмами успеха,
мэйстир поэтического трюка,
прибарбаннерный о стенку головою,
жарит джаз во фраке… Без штанов,
повторяя – ритмо, ритмо, ритмо…
И горят на этой на работе,
неолабухи продвинутых простраций,
обжигая крылышки и брюшки,
всё быстрее и быстрее пьяной мотькой
клейзмеруя даже Вагнера в натуре,
упиваяся миазмами… Оваций…
 
Это ж, надо, чтоб хоть передом, хоть задом -
 
Иоганна запустили… Без штанов…
 
     *     *     *


 - Кто здесь крайний?
 - Я…. Последний…. Я.
 - А что дают?
 - Смерть. Счастливую смерть. Как успокоение от жизненной тщеты.
 - И как это происходит?
 - Раз, и готово. Безболезненно и безо всяких страданий. Так Вы занимаете?
  - Да, конечно. Разве такое можно упустить.
  - Тогда я отлучусь, мне, знаете ли, очень, очень нужно. Вот, только…. Если вернусь, Вы меня признаете?
  - А Вы за кем?
  - Вон за той дамой в окровавленном платье…. Да, та, что похожа на скелет.
  - А перед ней?
  - Никого….
  - Как никого? Тут целая толпа!
  - Они не занимали. Вот они точно, что крайние, на самом краешке стоят. Мучаются, молятся, цепляются. Кто за что…. Не хотят счастливой смерти.
  - Вот ещё одна…. Решилась, наконец.
 
 Еще одна: - Я правильно попала, здесь можно быстро умереть? Господи, а Вы меня не пропустите вперёд, я уже больше не могу, не могу я больше, не могу!
 - А чего Вы так торопитесь, Вы так молоды, красивы, Вам бы жить да жить?
 - Он меня бросил, бросил, ушел, и я сдуру проглотила целый флакон какой-то гадости и теперь меня тошнит и дикие рези в животе….
 - Острый живот! Острый живот! Да, расступитесь Вы, идиоты, девушка хочет, очень хочет!
…Во, исчезла. Растворилась.
 - Это всегда так бывает, когда таким, как она, промывают желудок. Так я отойду ненадолго?
 - А где же дама? Дама где?!
 - Дама уже там…. Так что, Вы следующий…
 
Что же делать, что делать!!!!
 
 - А кто здесь последний?! И что дают?
 - Я… Крайний…. Самый крайний. Смерть дают, мгновенный расстрел на месте. Прямо в сердце.
 - Как интересно. Раз, и готово!
 - Слушайте, Вы подумайте, придите в себя, проспитесь. А завтра с утречка…
 - А что тут думать. Хочу…. Немедленно…. И всё!
 - Тогда я отойду на минуточку, сделаю последний звонок…. Если я вернусь, Вы меня потом пустите в мою очередь?
 - А…. Перед Вами…. Перед Вами хоть кто-нибудь занимал?!  
   
 
 

  Ах, этот Ваш, а-ко-ко-корде-он!
Павлином распустив меха,
дрожит, как в лихорадке,
под
пальцами
акко-корр-деониста и,
ввёртывая в уши о-ха-ха,
капризным взвизгом вдруг как засвиститит,
нарзанным,
с горлышка певичьим проклокочет…
 
А в конце,
сшипев змеёю и…
прокукарекав,
во взмахах стай небесных
исссс-
чиззззз-
аааает.

     *     *     *


Чем я не Роден?! Лепишь роман страниц на триста, или пространную повесть о своей неудавшейся жизни, а еще лучше пьесу «Гои города Беер-Шевы», которую, к сожалению так и не написали А. и Г. Стругацкие, потому что в свое время не поехали в Израиль, отсекаешь лишнее и получается проплатоновская миниатюра  -
 
В нашей стране – ум от горя.

 
 

Хороший постинг, Ицхак.

Спасибо, я продолжаю.


Процессор Матхэттэн – 2, переустроенный после 11-го сентября и с новой силой принявшийся управлять всем остальным миром, я увидел, как-то по особенному, в ночных СНН-овских теленовостях, с высоты бeлых утренних облаков. Сияющие в   перворассветных солнечных
лучах гигантские элементы системы, начиненные миллионами
компьютизированных  первичных биочипов, посредством самых мощных компьютерных сетей вытаскивали и вытаскивали мириады золотых
рыбок, и они выполняли все мыслимые и немыслимые желания сильных мира сего. Всё в этом призрачном мире шевелилось какой-то своей,
 бессмертнокащеевой жизнью, излучая прямо-таки дьявольскую энергию в окружающее пространство.
 
     *     *     *


Мальчик… Пыжик.
 
(Цыплёнку, который тоже хочет…)
 
Чижик-пыжик, где ты не был?
Увидав кусочек неба – в луже…
Плюх!
И – без следа…
Чижик-пыжик, ты куда?

Полураспустившийся цветок пустынной грозы
 
 
Пустынная гроза распускает свой огненный цветок…
Всегда неожиданно и внезапно…
Это всё начинается всегда неожиданно.
И, почти всегда, внезапно.
И это притом, что ничто не мешает зрелищу – блюдце песка, наполненное по горизонт и шар ночного неба, а ты всегда – посередине этого действа…
Грома не слышно до последней минуты, только какие-то пугающие сотрясения воздуха после его раскатов.
Но по тому, к какой скоростью исчезают звёзды с неба, всему живому вокруг, и в первую очередь песчаной гадюке, которая тут же ввинчивается в глубину, ясно – накроет, точно что, накроет и мало не покажется.
Бежать – куда – дрожь до селезёнки, падай, падай, суй морду в песок, ведь молния ищет любой бугорок, чтобы грохнуть туда, испепеляя…
Так, началось, огненные стрелы всё ближе и ближе, вот, ты уже слышишь рёв небесного водопада, это на тебя надвигается стена из воды, и вихрь, вихрь перед этой стеною, поднимает клубы песка, которые тут же поглощаются с такой жадностью и жестокостью, что ты понимаешь, в этом аду выжить, ну, никак…
Всё это победно грохочет, грохочет до глухоты, вот тебя уже засыпает - глаза, нос, уши, кажется, ещё мгновенье и твоё тело закрутит над землёй, а потом, как…
И…
Ничего…
Взмахнув огромным своим рукавом, провидение отклоняет всё это влево и чуть назад,  и твоя смерть проносится в ста шагах от тебя, летит на восток, оставляя за собой мгновенные водяные буруны, которые тут же уходят, уходят, уходят в песок…
Пронесло…
На этот раз пронесло…

     *     *     *


Гепатит ж.
 
 
Журналистская желтуха,
мимикрическая втюха,
одурачиванье лжой…
Ржавь и злобство,
жало жлобства,
впрыснувшее  
низколобством
щебетушное
юродство,
чтобы в головы
втолочь нам,
покупают –
продавайтесь,
возжелают –
отдавайтесь,
и на голубом
глазу,
брешут,
брешут,
брешут,
брешут,
наливаясь
сизой гнилью
и пуская
пузыри…
 
А в конце,
Когда забрешут,
чешут,
чешут,
чешут,
чешут,
в душу
запустив слезу…
 
О свободе
и о правде,
и о совести,
и чести,
нежно,
словно упыри,
присосутся
и заразят,
чем
прикажут…
Всем,
чем хочет
их
хозяйчик…
 
Ну, а после…
Ну!
А
после!!!
 
 
Просекут
на
раз,
два,
три,
выгрызая…
 
Изнутри…

Да, уж...
Извините, что долго не отвечал, спасибо, Леонид.


Необлупленные куколки Голливуда
 
О, как необъяснимо притягательны были когда-то для меня эти расфранченные куколки, куколки Голливуда!
И особенно в тот, один единственный и незабываемый день в году, когда нам разрешали смотреть, как они ступают в кровь своего знаменитого ковра преддверии праздника под названием – Безликий Оскар.
С каким болезненным пристрастием я вглядывался в телеэкран, где их несвежая и потому, тщательно свежезаштукатуренная плоть трепетала и искрилась неестественно порочным светом. И вся эта неестественность была особенно заметна, когда они останавливались в специально придуманной точке, стремясь попасть в самый центр зрачка всепланетного телеока. А попав, принимали профессионально несколько самых соблазнительных поз и, фальшиво улыбаясь, тянулись в самую глубь моего сознания – вот она или он, не важно, Я – Запомни, навсегда запомни!
А удовлетворившись, устремлялись по театральному проходу славы своей, наслаждаясь стонами, захлёбами и взвизгами заканатной толпы, отзываясь на выкрики имён собственных вычурными всплесками очаровательных передних конечностей.
И только через несколько таких церемоний, я вдруг увидел, что в той же горячей струе, обособленными конгломератами, глядя только вперёд, целеустремлённо и не обращая внимания ни на кого, к зёву в самый закрытый для посторонних VIP-зал, маршировали этакие коричневато-черствые крыски. Причем каждая поддерживал под локоток, такую же, как сама, дебелую, подругу свою.
Все на одно, отдутловатое лицо, в одинаково фрачной униформе, они проскальзывали внутрь, чтобы убедиться, что правильно выбрали куклу этого года, и что уж золотой миллиард человечков будет именно в этом году, покупать билеты только на их фильмы.
Уже потом, через прессу мне объяснили, что эти вот – кукловоды и есть.
Ну, и в этом году, наварил я себе самую большую чашку кофе и включился в предвкушении.
Сознание моё, примерно в течении получаса следило и отмечало – всё путём, всё как всегда, всё те же, целлулоидные личики, знакомые до слёз, а вот это что-то новенькое, не поймёшь – девочка или… Ну, да – это то самое, или. Да ещё и, ну, совсем в прозрачном вышло…
Это…
А потом, вдруг, я обнаружил себя за экраном компьютера, читающим новую статью в Литсалоне любимого своего поэтического сайта.
Что за чёрт, Оскар, нужно смотреть, но телевизор почему-то уже был выключен, и …включить его снова не было, ну, никаких не было у меня сил.   
Как же так, кто виноват и что тут поделаешь?
А потом пришло понимание – устарело действо, есть попритягательней. Естественно, можно было бы свалить всё на самого зубастенького из нонешних, ГейтсА, ведь это он, гоняясь за очередным своим миллиардом, теперь уже разноцветных, выпустил джинна из бутылки.
И что Инет позволяет каждому, хотя бы в области зрелищ, за очень небольшие деньги приосуществить любое своё желание.И удивительно, что нет ещё сайта под названием – Иди туда, не знаешь куда и получишь то самое, не знаю уж и что…
И что даже здесь, в Инете, гораздо интереснее смотреть на этих дьяволюшек по круглосуточному каналу из самого Города Ангелов, где их выворачивают тебе и вдоль и впоперёк.
Но, как говаривал классик – и всё же, всё же, всё же…
Если вспомнишь, то обязательно и вздрогнешь, как впервые увидел воочию этот булгаковский Бал Сатаны и как смотрел на весь этот маскерад всю ночь и не отрываясь…


     *     *     *


Ицхак Скородинский
 
 Реминисцируя Игоря Лотарёва.   
 
 
Добрый доктор Бармалей
лишних убивал людей –
тех, кто был уже недужен,
и к тому ж, - Барух ха Биби! – *
нахрен никому не нужен…
Ну, а доктор Бармалей,
новоявленный злодей –
тем, кто корчился напрасно
предлагал мгновенье счастья –
смерть как сон, река, нирвана…
А!
Волна из океана,
милосердьем наплывая,
нежно, -
головокруженье –
улыбаясь…
засыпая…
уплываешь в Лимпопо…
 
Власти доктора словили,
власти доктора судили,
и в кутузку затолкав,
облегчились,  и забыли –
что он,… где он… Не слыхали - 
как из камеры вопит –
Ой, болит! – да – Ай, болит! –
наш несчастный…
А найдя у Бармалея
крови рак и простатит,
а не насморк, не бронхит –
не померяв даже пульса –
в облегчение конвульсий
прописали аспирин…
 
Так и сдох он между прочими!
…И теперь бессонной ночью,
как прихватит сердце, почки,
зубы и радикулит –
я шепчу – Приди скорее,
палестинский Бармалей, и…
прояви ко мне участье –
с жизнью помоги расстаться –
пристрели из М – 16!!!
 
…Чтоб потом -
река…
 
Нирвана….
 
И волна!
Из океана!!!
              
*(Барух ха Биби!) – Слава Нетаниягу!  (ивр.)
 
 

Давненько я, как истинный салерьянец, не впечатывал что-то такое, за что мне тут же отрезали цветковую мою голову. Или вырывли с корнем из ресурса.  А тут и повод - вот он.

Их тьма и тьма, и тьма на нашу землю.
 
В Кинерете дрожит вода….
От перевозбужденья?
Со стыда?!
Клокочут облака,
мгновенно обмелев, застыло озеро
святое,
берега –
дрожат от гуда перешедших через реку….
Нет!
Через множество лесов, полей и рек….
Их тьма и тьма,
их варваров орда – огромный муравейник….
 
Ночью,
сбиваются вокруг кострищ и,
распалившись,
на варварском каком-то языке
камлают о пришествии любви,
терзая,
испанской балалайки струны,
между нот ревут, как звери,
и, как бабочки,
вскипая,
ладонями,
орут, все разом….
 
Этот рык громоподобный
летит над озером и,
распугав зверей и птиц в округе,
само понятье о земле обетованной
навечно искажает….
 
А Кинерет….
На берега нахлынув, морщится от боли….
 
 
 

Ноосферова чёрная магия,
залипанья ползучих червей,
хакнут в глаз,
и в чертячьем овраге я…
В копошении вирусных вшей.
Колдуны, наводящие порчу,
трефвалеты и дамочки пик…
И последний,
ну,
наипоследний
сионистски
родной
большевик…
 
Ииии …
 
Утром,
днём
и, особенно,
ночью,
виртуально идя до конца,
мочит в мыле
и копья,
и пики…
Заклинанья из Шомбы бормочет,
и пронзает поэтам сердца…
 
И пронзает…
 
ПОЭТАМ
 
СЕРРРД
ЦААА!!!

     *     *     *

До зубовного скреготу.
 
О-о-о, як вона його кохала.
...Як кохала!
До зубовного скреготу
і прицвяхованого  тремтіння своєї піднесеної душі...
І він її...  Тихо так...
НЕНАВИДІВ!!!

Так вони і жили
Довго, довго...
А померли не в один день...
Немає такого...
Щоб в один...
     *     *     *
    
До зубовного скрежета.
 
О, как он её обожал.
...И любил!
До зубовного скрежета
и глубинных изосодроганий своей возвышенной души... 
И она его...  Тихо так... 
НЕНАВИДЕЛА!!!

Так они и жили
Долго, долго...
А умерли не в один день... 
Нет... 
Не в один...
 

Чувствую, что скоро карачун,
сердце – то кимвалами грохочет,
то пугливой кабарожкой хочет
выскочить наружу…. Рокот струн
нервных…. А цепами молотьба
в голове?
…Так отмирают чувства,
выжить, выжить – вот и всё искусство!
И… не «дышат почва и судьба».
 
Но откуда что берётся – казуистом
я, не верящий ни в бога, ни в печать
каинову – начинаю вдруг заискивать
перед кем-то цветоносным и неистово –
не молиться, нет – а причитать
начинаю….
 
Что могу я обещать
сам себе? Что, наложив заклятье,
брошу это бесово занятье –
вскакивать средь ночи ради слова,
злиться на беспамятство и снова
в лабиринте мыслей помирать….
 
И Вы знаете, легчает. Через час,
позабывши обо всём на свете,
подпеваю ретроШмыге в оперетте
и, едва закончив песню эту,
я тащу из пачки сигарету
и рифмую квас и Монпарнас.


     *     *     *


На границе трёх стихий – воздуха, воды и земли, растянуться на песке, вдавив затылок в мокрый песок…. Вода переплёскивается через тебя, бурлит, отступая, а тебе – долгий, долгий вдох, до следующей волны, которая перемешивает тебя вместе с камушками в песчаной каше….
        И ты всё больше и больше погружаешься в тело матери Земли.

... Главное- вовремя остановиться. Не сердитесь, Ицхак. У Вас встречаются совершенно прекрасные и глубокие мысли. Оформление же (я понимаю, сознательно это) очень индивидуальное. И на здоровье. Но уж не обессудьте читателей... Важно, что они есть! Я, например, читаю с интересом.
ЗЫ: Как Вы с Картавым совпали-то по фазе! Могли бы и ристануть большевиком своим, или жалко разбазаривать драгоценный генофонд?

Леонид, добрый... а, в общем-то, ночь уже.
Знаете что, я думал здесь спрятаться от себя, что ли, так должно было произойти, когда я предложил сделать неторопливое Творилище, я - одинокий сальерианец, а вокруг  меня быстрые такие на мысли и действия избранные в последователи моцАрта персонажи, но сейчас уже ясно, что не получилось. Ведь авторы сайта не воспринимают забредших сюда интернет-писателей.  Потому что,  от замысла до воплощения текста, у нас уходят годы, а у меня, так - десятилетия. Так что, дуэли никак не получится, это будет избиение неповоротливого мамонта.
Я не понял, кто такой Картавый. Был какой-то персонаж в пьесах советских времён...
А читатели...
Знаете, и Тубольцева, и мои тексты читают потихоньку. По всей Сети Великой, и на всех континентах.
И форум - это всегда была - свобода, безграничная свобода. К сожалению, она заканчивается.

Вопли из предбанника преисподней. Диптих

И мой язык стал языком гордыни И для других невнятным языком. А. Тарковский Я Глазами умирающей макаки гляжу на этот мир…. Теперь – я стал…. Уже не человек – еще не зверь, всю жизнь свою прошлявшийся во мраке привязанностей гибельных, и вот – я вижу, что сам черт не разберет – как так случилось – в чем моя вина…. Всю жизнь я был собачий бог – стал – ВОЛЧИЙ САТАНА…. * * * МЫ А что же мы? Как раненые звери, что заползают умирать в кусты, всю жизнь в мир тусклый всматривались…. И не верили! Что все, кранты…. И задыхаясь от натуги, срываясь в петушиный всхлип в сей час мы – не себя, куда нам, судим…. Всегда, везде, во всем ДРУГИХ…. * * * А ТЕ…. …Кто был достойнее – спились, скололись, бросились с обрыва, те, что пожиже – добровольно заперлись от нас жестоковыйных и спесивых… Психиатричка – рай и ад… Ад для тишайших и бездумных, рай для убийц и просто буйных… А в остальном – бесхвосты худородные - четлане, мужики, подсаки… Глядим на этот мир из преисподней…. Глазами умирающей макаки… * * * Моё литераторноё небытиё Вот…. Если Вы, читатель мой, посмотрите в литературный мелкоскоп, то тут-то и увидите меня, поймёте, наконец, что я, всё ж, меньше, меньше, меньше, чем поэт, к тому же глуповат…. Уж извините…. И что нассссс ссссскопище, больных на голову, полуслепых и сумасшедших…. У райского порога. …Ну, а я! Пишу по-старому, и Родину нашёл, среди таких же, как и сам…. …И что моё небытиё…. Конечно же! Конечно – не от бога!

 

Вот, откопал стихи, написанные всего-то семь лет тому.
Совсем свеженькие.


Украли Родину, и прокляла родня
в тот странный год, когда с ума сошедши,
рванул на Ближний…. Оказалось – зря,
везде одно и то же, век прошедший
унифицировал сознание толпы.
в элиту превратил яйцеголовых,
а нас в нелепых мамонтов. Столбы
с колючей проволокой, снова
военная цензура, соколы – стальные руки-крылья,
и наши девочки в солдатских робах на
фоне самых грозных в мире танков….
Так и жил я,
и здесь и там. Одна и та же ржа
разъела рожи жлобов, лживость
нахальство, мерзопакостность, спесивость
захлестывают мир.
Я вновь зажат
в тиски меж этими и теми….
А если правду – то на самом деле
я вымираю….
 
В двадцать первом веке
я вдруг реликтом стал,
ненужным никому,
нелепым мамонтом….
А почему, ну почему со мной случилось это?
 
И я отвечу…. Сам себе….
Я полагаю потому,
что я всего лишь частный случай, неудачный экземпляр
по превращенью обезьяны в человека.
 
 
 
 

Спасибо, что сообщили новый адрес.


Куб комнаты – вместилище души,
квадрат экрана – чёрное бездумье…
Упал Инет, воды и света нет.
И хоть умри, придётся вспоминать,
как Александр Сергеич при свечах 
шуршал пером, чтоб Всадника сваять.
 
     *     *     *
 
Куб комнаты – вместилище души,
экран потухший - зеркало,
а там –
свечой затеплено моё лицо,
и в нём –
искрится темь,
немеет вскрик
о том,
как доживать теперь
трёхмерным существом,
зажатым в куб
безликой комнаты,
вразброд,
все мысли,
и…
Я чувствую,
вот-вот,
отображение лица в экране
без ведовства  околоземной ноосферы,
 
Сомлеет, распадётся и
…умрёт.
 
     *     *     *
 
Куб комнаты…
Компьютер в сундуке.
Смотрю в окно, вернувшись в этот мир.
Вдыхаю запах трав,
вздыхаю о погибшем,
приветствую спешащую куда-то,
соседку.
- Ты чего, я жив. Я занят был. Как чем?
 
Ну, а потом,
мурлыкою лицо преотворивши,
сажусь читать Тарковского поэму.
 
 
     *     *     *
 
Внезапнодалисвет…
 
Янехочу…
 
Я не хочу,
я
не
хочу
…назад!!!
     *     *     *


Рябчику вгрызшись в бочок,
О (!)
как он хрустит на зубах, на моих изумрудных…
В глотку шампанское лью ледяное,
И, хоть и не вкусно - сердце жую
А
На-на
Сов
УЕ…
 
В день свой последний…
 
…Пригоршню баксов закинув в оркестр,
жаждя душою израненною
над собой проплыванья
туману сиреневаго –
Требую!
- Петь…
 
Перестаю притворяться и водку стакан за стаканом…
А всё чтоб сознаньем уплыть в… никуда.
 
В день свой…
 
Ну да, чтоб уплыть ото всех вас с последнею мыслью, пролившейся в саван простынный:
- Точно, завалят, завалят сегодня же ночью меня…
Полнолунье сегодня и день…
 
А…
Если и вдруг пронесёт и проснусь…
Тут же почувствую – вот оно, утро моё, наипоследнее утро в треклятой и проклятой жизни…
 
Жизни
…буржуйской моей.
 
 

На сайте Хохмодром есть такая рубрика - Несмешное. Это - из неё.



Вот, вам…
 
Холсты, зачёрканные грубыми мазками красок с пальцев гения экс пресс пост-сионизма…
 
Предтечи фильмов ужасов - развёрстые параллепипеды окон в домах, похожие на копии Сезанновских пейзажей…
 
О чём они орут, нас наполняя ужасом забвенья после смерти…
 
И для чего глядим,
застыв,
понять пытаясь,
что там,
в нутре…
 
И дрожь по коже…
 
Точно!
 
 
Так
южный Тель-Авив
перед терактом…
Замер…
В ожиданье…
 
А дети наши не увидели…
И шли себе и шли…
Смеясь…
 
Навстречу смерти.

 

Темница Казановы. Пустота….


М.Ходорковкому.
         
 
Надводный мир. Венеция. Июль.
Темница Казановы. Духота.
Шершавостью прикрытая тщета и маслянистая вода…. Стада
бабуль исландских….
Океаны голубей….
Японские сухие тра-та-та….
Такая срамота и преснота,
что моветоном ярится вдогон
потомков дожей злая хрипота.
Темница Казановы. Пустота….
 
 
Проснулся?
Вспоминаешь  сон свой странный?
…Что?!
Ржавая вода из крана….
И тишина….
Матросская….
Июль….
    
 

«Здравствуй, здравствуй (беэр-шевская несурьёзная) зима»
 
То, что не в скобках – цитата из Мандельштама.
 
 
Ну, здравствуй, зимушка,
Плюс двадцать пять в тени,
Колибри клювики в громадные цветы суют,
порхая,
Всё дышит,
оживает,
прорастая…
 
Гремит далёкий гром,
а близкая гроза
Бормочет безутешно нам…
Дождя, дождя, дождя!
 
Искусственные палки-ёлки.
 
…И
 
Сантов Клаусов на батарейках продают…
Те по-китайски непотребное  поют,
и джигу пляшут…
 
А…
 
московский нищий на углу,
тот,
день и ночь сипит
о самом главном…
 
Налей, мол, налей мне,
 таварыш, вина,
бо ветер так
воооит
тасклииива!
 

Лента новостей из соседнего измерения.
 
Горячие новости планеты Земля -1
 
Хилари Клинтон, первая женщина, избранная президентом США, назначила своего недавнего конкурента Барака Обаму государственным секретарём. В связи с этим, многие обозреватели отмечают, что назначение афроамериканца на эту должность стало хорошей традицией и что это ещё больше сплотит народ Соединённых Штатов Америки.
Первым главой государства, откликнувшимся на это назначение стал диктатор Ирака Саддам Хусейн. Он приветствовал это назначение и выразил надежду на возобновление контактов с США в борьбе с их общим врагом – Ираном.
Уходящий президент – Джордж Буш по итогам всех опросов был признан лучшим президентом страны за всё время её существования.      
 

  Нам подарили вдох.
 
А знаете ли Вы, мой любопытный читатель, что астрономы планеты Земля, сговорившись с сильными мира сего, дарят нам в уходящем году время, составляющее по их канцеляритским понятиям, одну секунду. Что-то там во Вселенной накапливалось и накапливалось потихоньку, и вот…
Год уходящий продлевается. На мгновение, которое мы все отсчитываем – раз и…
А я предлагаю всем Вам ничего такого не отсчитывать, а после того, как пробьют куранты сделать один глубокий вдох в 2008-м, а выдохнуть уже в следующем году. Тем более что всё это, может быть впервые и за долгое время, объединит всех нас, все шесть с хвостиком миллиардов. И как вытекает из статистики больших исчислений, кто-то вместе с нами в это же самое мгновение вдохнёт, а выдохнуть уже не успеет. Переместится в мир иной.
Но и грустить не стоит, потому что ещё большее количество только что выскользнувших из материнского лона и в то же самое мгновение, получив шлепок по попке, вдохнёт впервые и вместе с нами воздух родной планеты, и закричит на всю Ивановскую, поздравляя нас всех.
С Новым Годом!
Дышите, дорогие мои, дышите.
Нью-Йорк и Багдад.
Киев и Москва.
Беэр-Шева и Харьков мой родной.
С тем, что будет, Вас!
Что бы это ни было, дорогие мои.
 
 
 
 
 

Рождественские персеи

Загадай желанье на звезду,
пожелай прекрасного себе…
Долго, долго
ожидай того
напрасно…
 
Загадай желанье на судьбу,
На любовь,
Успех…
 
На всё равно что!
 
Хоть на женщину, что поцелует в лоб…
 
Понимая – не успеется уже…
Ни
че
го.
 
А на смерть – бессмысленно,
она,
за твоей спиной стоит и ждёт…
 
Эта дура,
обязательно,
придет…
 
В тот же миг,
как только нажелаешь.
 
 

Передам в хорошие руки чувство своего собственного достоинства.  Собственного….
И совершенно безвозмездно….
        Вы не подумайте чего, никакое оно не ущербное, места в сознании, а тем более в подсознании почти не занимает, в душу не лезет. К тому же, большую часть дня и всю ночь спит. В общем, очень, очень удобное будет приобретение – это моё чувство, если у кого нет.
        А мне самому этакого, с Вашего позволения сказать, достоинства на святой земле и не нужно. Так уж, знаете ли, исторически сложилось.
        …Ну, и не пропадать же добру.
        Так что, если готовы принять, скопируйте это объявление, распишитесь на нём своей собственной кровью и сожгите эту записку, а пепел закопайте в центре альтернативного кладбища города Беер-Шевы. В любую полночь.
        И пользуйтесь…
        И на здоровье!
        Если кому очень нужно….
        Для удовлетворения своего внутриутробного мазохизма….

Да, придя сюда, я, наконец-то, понял, что вся наша жизнь - игра...



Трением тело о тело, любовный огонь добывая
 
Трением тело о тело, любовный огонь добывая,
Кремень о кремень души, высекая весенние
искры из глаз,
не понимали,
что это обманка природы,
что главное в действе том –  хитросплетенье,
Хитросплетенье невидимых нитей,
чтоб новую жизнь на Земле зародить…
И…
Вот, на тебя уже смотрят
Глазки любимых твоих
Внуков и внучек…
 
 
 

Счастьем привалило
 
Точно знал, что лажа,
Чувствовал – манок,
Чучело любимой…
Отличить не смог
От живого блеска
Сизого пера,
Счастьем привалило,
Умирать пора….
 
Рухнул с дробью в сердце
В рябь речной строки,
Сдох на полуслове
В лапах …
мистики,
Разлетелись брызгами,
Слёзные слова,
Тело омертвело,
А душа жива,
Бултыхаюсь  ужасом,
В пасти пса судьбы….
 
А ведь знал, что лажа,
 - Дык, бы, бы, бы, быыыыыы!
 
 

Непойманной моей
 
Вот,
дааааа,
это ты
Выскакиваешь из воды…
А я,
финифтью глаз твоих очарованный,
вижу тебя всю, всю, всю
сквозь зеркало озера…
 
Играй,
играй,
плескайся,
гони волну,
только не уходи от меня
в глубину.
О,
как я хочу тебя,
непойманная моя!!!
 
Ты не бойся,
Я не буду запутывать блестящее тело твоё
в предательскую сеть,
и не буду глушить тебя толом,
хоть он и лежит в рюкзаке,
ну,
может…
 
Нет, нет!
Не буду,
не буду…
 
Зуб даю…
 
…Не буду.
 
Для всей твоей стаи
местечко любимое я
прикормил
картошечкой с маслом подсолнечным,
ешь, дорогая моя,
наливайся
хмельным перламутром…
 
А завтра,
рано,
раненько,
на зореньке,
на заре,
когда
наше с тобой озерцо,
заискрится
в предутреннем серебре…
 
Я уже приготовил наживку,
Даже тебе не скажу – какую,
и японскую леску зелёную,
и крючёчек титана норвежского…
 
И не знаю уже –
плевать на него…  
Не плевать,
и какого рожна ещё нужно тебе,
ну, клюнь уже,
умоляю,
всем сердцем тебя
заклинаю,
клюнь…
 
НЕПОЙМАННАЯ МОЯ.
 

Бедняжка и бедняк
 
Пришедшая с этого света шальная бедняжка,
бездумно влюбилась в простого, как шпень, бедняка,
избранец ея –
из шпаны…
Побирушка,
ловчила,
бродяжка,
ну, где вы найдёте такого ещё
му-у-у…
Да-к…
А?!
 
Бедняжка его приручала…
Как только могла!
Купила ему БМВ,
увлекла на Канары,
а он, вырываясь из рук,
под Высоцкого дико хрипел,
на нары хочу, мол,
там только смогу,
я спокойно уснуть…
Лишь только на зоне
не мучат меня…
…По мной убиенным,
кошмары.
 
 
А после пропал…
Как и не было…
Сгинул в снегах…
 
Конечно же, стибрив
две пачки валюты
и
виски Glenfiddich  бутылку,
теперь в малазийской тюрьме
на циновке
кайфует во сне…
И снится ему,
как он снова живёт
разводящим
в Бутырке.
 
А дева,
на долгую память память избитая
этим
му-у-у
р-р-р
ломом,
в ближайший мужской монастырь удалилась,
послушницей -
это так модно
среди олигаршиц сейчас,
и там угасает,
в огарок уже истончилась,
всё время глядится в портрет его,
молит по мёртвому мейлу,
приди, мол, приди,
чтоб уснуть мне
с тобой…
 
Хоть на час…
 
Лахудрик,
телок,
ловеласенький мой,
папуасик.

Григорий Ботвинник. С нами навсегда
 
Жизнь человеческая коротка. Перед уходом, русский поэт, Григорий Ботвинник, собрал все свои самые, самые стихи в, истинно, самиздатовский сборник. А так, как наш друг почти не подходил к компьютеру, то неоценимую помощь в создании этой книги оказал ему беэршевский поэт Дмитрий Фельдман.
Я хотел  впечатать эту книгу в ноосферное небо, между туч, стремящихся на север России, думал - тогда Гриша останется с нами навсегда.
Но она не помещается в формат заметки поэткорра.
Надеюсь, что Дмитрий разместит её где-нибудь, и я сразу же дам на неё ссылку.
 
А пока, то, что не так давно Гриша дал мне с просьбой напечатать…
 
 
На город опускались холода.
Звонки трамваев зазвучали строже.
В ладони нищих капала вода,
Стекающая с зонтиков прохожих.
 
Сжимало горло от таких щедрот
Над старым парком собирались ночи.
Казалось, время шло на эшафот,
Чтоб стать ещё на целый день короче.
 
Торчали пики кованых оград.
В аллеях пахло горько и сосново.
Кружился надо мною листопад
И тихо падал в ритме босанова.
 
 
             ***
 
По бульвару, на рассвете,
Ночь на цыпочках идёт.
Мокнет пёс на парапете.
У причала теплоход.
 
Впереди по курсу осень.
На компасе выходной.
Проплываем мимо сосен,
Между небом и водой.
 
На столе не будет лишней
Рюмка водки со слезой,
Маринованные вишни
Под огурчики с грозой.
 
 
 
             Прощай, осень
 
Дрожит листва в осенней передряге,
Просёлки заболели от дождей,
Старухами нахмурились коряги,
Заросшие осокой до бровей.
 
Резвились кулики на тонких лапах,
Сочился по траве брусничный сок,
Слетались журавли на терпкий запах
Семь капель проглотить на посошок.
 
Размахивал над лесом шалый ветер
Лоскутьями туманных покрывал.
И поутру рассвет дождливой сетью
Край неба из болота поднимал.
 
 
             ***
 
Разделяя дорогу на сутки,
Я всё время куда-то спешу,
Нахожусь в ошалелом рассудке,
Если что-то не так напишу.
 
Разбрелись по пригорках церквушки,
Опускается сонная тишь,
На тесовый узор деревушки,
На веснушки соломенных крыш.
 
Набирают подсолнухи смуглость,
В каждом зёрнышке солнце храня,
И, как прежде, земная округлость
За собою поманит меня.
 
Уведёт, словно я заневолен
Хвойным ветром смолистых лесов,
Гулким эхом небесных басов
Над затерянным в осени полем.
 
 
              Блажь
 
На росных травах заблестит слеза,
Заохают, заплачут перепёлки.
Меня давно не держат тормоза,
Я словно в бесконечной самоволке.
 
Теряя сны, скитаюсь по ночам,
Устав от одиночества в постели,
Завидую саврасовским грачам,
Вернувшимся к берёзовым апрелям.
 
Их время незаметно пронеслось,
Украдкой заглянуло в подворотню,
Мне кажется, что всю земную ось
По пьянке сколотил нетрезвый плотник.
 
Одна подруга мне всегда верна,
Светла и поэтична по природе,
Над головой покажется луна
И упадёт горошиной в колодец.
 
         
        Письмо
 
А у нас на родине снега,
По деревне щедро пахнет хлебом,
На полянах шапками стога,
Сосны, улетающие в небо.
 
Пироги с капустой из печи,
По субботам с вениками баня,
Белыми рубахами в ночи
Тянутся погодки за батяней.
 
На столе картошка да грибки,
К посевной пойдёт нужда по хатам,
А пока гуляют мужики,
Запивая водку крепким матом.
 
Если не считать одной беды,
Жизнь идёт ни шатко и ни валко,
Где ребята с нашей слободы,
Где теперь Сережка, где Наталка.
 
Откружат, отплачут ветера,
Отпоют гармони на прогулке,
Коротает наши вечера
Тишина в знакомом переулке.
 
Потеплеют души по весне,
Засвистят ночами коростели,
Только жаль, что в дальней стороне
Не услышать звонкого апреля.
 
Уплывут резные терема,
Купола церковного прихода,
А у нас по-прежнему зима,
Как обычно в это время года.
 
        ***
 
Ветер гладит спелую пшеницу.
Гонит волны к дальним перелескам.
И луна отрезанным довеском
Из-за тучи смотрит на станицу.
 
Зазвенят по луговинам косы,
Подсекая травы до упада,
По утру осенняя прохлада
Ткнётся мне в ладони мокрым носом.
 
Мама печь откроет на минутку,
Я, сквозь сон, услышу краем уха:
Хлеба испечённого краюха
Заскрипит, как снег по первопутку.
 
Время пронесётся и растает,
У иконы свечку потревожит.
Я в родимый край вернусь прохожим
И дворовый пёс меня облает.
 
        
 
         ***
                 Посвящается Виктории Орти
 
Карнизы Домского собора
Над запотевшей мостовой,
Переплетённые листвой,
Решётки в кружеве узора
И запах осени живой.
 
Гудел орган на низких нотах
От рук до верхних этажей
И звуки проливных дождей
Включили свет в оконных сотах,
В цветных квадратах витражей.
 
А город слушал эти звуки,
Кружили стаи голосов
В регистре камерных басов,
На башне пробил час разлуки...
Собор закрыли на засов.
 
 
        Зимние мотивы
 
Сойдутся ветры на таран,
Как загулявшие бараны.
И молнии, кривляясь пьяно,
Станцуют на небе канкан.
 
Над крышами промчится гром,
Застонет хворая старуха,
В истерике забьётся муха
За перекошенным окном.
 
Взъерошив головы дроздам,
Последний дождь всплакнёт устало,
Уйдёт за дальний полустанок
Навстречу зимним поездам.
 
Луна свернётся калачом,
Прожектора локомотива
Напишут зимние мотивы
Незамерзающим лучом.
 
Из чёрно-белого пейзаж
Напомнит мне цвета печали,
На шпалах, словно на рояле
Сыграет вьюга свой пассаж. 
 
 
             ***
 
Смотрел июль в засушливое лето,
Дожди застряли где-то в небесах,
Гудел пожар в беспомощных лесах
От брошенной в природу сигареты.
 
Огонь столбом поднялся на дыбы,
Валили лес. Разлапистые ели
Под топором стонали и скрипели,
Как будто их рубили на гробы.
 
Усталый ветер шевелил кусты,
Лежал туман на выжженной поляне,
Торчали пни, как негры в русской бане,
Стесняясь непривычной наготы.
 
Я в этот лес ходил в иные дни,
Он мне дарил надежду и прохладу,
И мы спиной к спине стояли рядом…
Спаси нас, Господи! Спаси и сохрани!
 
 
             ***
 
И снова осень в северных краях,
На белых мхах брусничные узоры
И глухарей завистливые взоры
Вослед летящим стаям в небесах.
 
Плывёт туман за далью берегов,
Осипший ветер княжит над лесами,
Кружит погода между полюсами
По всей земле, до самых облаков.
 
Мне памятны знакомые места
И пожелтевший лист в моём блокноте,
И свист деревьев на высокой ноте,
И выстрелы пастушьего хлыста.
 
Теперь мой дом в Израиле, на юге,
Проходят дни в житейской круговерти,
А я всё жду, что мне пришлют в конверте
Седые пряди первой зимней вьюги.
 
 
             Лосиный остров
 
Последних листьев ворох ржавый
Сохатый поднял на рога,
Лосиный остров сбросил травы
И опустели берега.
 
Плывут неспешной вереницей,
Теряя бесконечность, дни,
Как необстрелянные птицы,
Порой беспечны и вольны.
 
И грузный лось, устав от скуки,
Тряхнёт ветвистой стариной,
Уйдёт в леса, и тень разлуки
Его накроет под сосной.
 
Коснувшись лёгкими крылами,
Метель остудит пыл самца,
И над уснувшими снегами
Поднимет месяц лук стрельца.
 
 
 
             Мимолётности
 
Закудрявилось небо тучами,
Рыщут ветры без роду-племени.
Жаль, погода по воле случая
Не ко времени, не ко времени…
 
В елях пасмурных утро прячется,
Пробираючись между кронами,
На полянах дождями плачется
С перестуками-перезвонами.
 
Разольётся в степи зарницами,
Глянет в озеро черноокое,
Закричит перелётной птицею
И умчится в края далёкие.
 
По-собачьи за мною тянутся,
В предрассветной туманной плотности,
Не откликнутся, не оглянутся
Эти странные мимолётности.
            
 
   Из детства
 
Ещё не высохли кусты
От рос, упавших на рассвете.
Летят на солнечные плети
Неосторожные дрозды.
 
Белесый дым, как тёплый снег,
В полях кружился и не таял,
Сливался с журавлиной стаей
И падал в бесконечность рек.
 
Устав от уличных хлопот,
Я шёл в леса, за сочной данью.
Водил в покорном ожиданье
Свой одинокий хоровод.
 
В меня смотрели облака
Через берёзовые тени.
Я пил холодный сок растений
Взамен парного молока.
 
 
 
             Наваждение
 
Мы лепили с мальчишками бабу
Снеговую, с морковочным носом.
И забыв, что морозец не слабый,
На салазках летали с откосов.
 
Находили в таёжных рассветах
Огоньки желтоглазой морошки.
Собирали пахучее лето
В заплетённые дедом лукошки.
 
В новом доме не пахнет овчиной.
Над Израилем душные ветры.
По какой непонятно причине
Отмахал я сюда километры?
 
Мы с тобою давно постарели,
Но во сне я как прежде летаю.
Кружит снег на листах акварели,
Он уже никогда не растает.
 
 
Олеся
 
Порой ко мне приходят в сны
Слова полесских песен,
Присел на краешек весны
Июнь и ноги свесил.
 
Внизу теплели вечера,
Кружили звуки в поле.
Я их сыграл с листа вчера
И выпустил на волю.
 
Вдаль уплывали облака,
Уставшие от влаги,
И звёзды падали в луга,
И падали в овраги.
 
И растекались по ручьям,
Туда, где в полнолунье,
Ко мне приходит по ночам
Влюблённая колдунья.
 
         
        Ноктюрн
             моей дочери Маргарите
 
Запламенеют всполохи в саду,
Горячий снег в мои ладони ляжет,
Я в этот сад как в прошлое войду,
И каждый год мне что-нибудь расскажет.
 
На листья клёна осень прилегла,
Уставшая, задумчивая осень,
Твои следы пороша замела,
А может быть, и не было их вовсе.
 
Закаты спят у озера в лесу,
Где прячутся сиреневые тени.
Я юность на свиданье унесу
И встану перед нею на колени.
 
Укроет землю белая печаль,
Застонут глухари на ветках сосен.
Влечёт меня неведомая даль
И снова возвращает в эту осень.
            
 
 
  Осенний блюз
 
Опять сентябрь за стеной
Нахмурил мокрые ресницы,
Крадётся ночь походкой львицы
По запотевшей мостовой.
 
Считает вечный метроном
С небес упавшие дождинки,
На запоздалой вечеринке –
Коктейль из шлягера с вином.
 
Охрип от водки саксофон,
Прощальный блюз под звон бокала,
Звучит напевно и устало
Неповторимый полутон.
 
Ворчит разбуженный камин,
Картавит старая пластинка,
А где-то рядом вечеринка,
И я в квартире не один.
 
Стекает осень на балкон,
По крышам стелятся рассветы.
Ужель со мной простилось лето,
А может, это просто сон.
 
 
             Листья памяти
 
Мне видится особая печаль
В поэзии ушедших поколений,
Надежда после вечного «прощай»,
И вечность повседневности явлений.
 
Пройдёт и сто, и даже двести лет…
В седой улыбке, пряча безнадежность,
Признает общепризнанный поэт
Как славили в былом любовь и нежность.
 
Вот почему, когда уходит день
И сумерки осенние промокнут,
Скользит по занавескам ваша тень,
И листья памяти, кружась, влетают в окна.
 
 
             Я ещё вернусь
 
В ромашковых полянах вечера,
Прохладой тихо веет у причала,
За дальним лесом солнце заскучало
И незаметно скрылось до утра.
 
Лениво пережёвывают грусть
На выгоне стреноженные кони…
Мне слышится в далёком перезвоне
Знакомый голос: «Я ещё вернусь»…
 
        
         Моей любимой жене Н. А. посвящается
 
Затаились сумерки в портьере,
Абажур скучает на столе,
Дремлет в полутёмном интерьере
Осень на моём календаре.
 
Закружит капризная погода
Писем постаревшие листы.
В них совсем другое время года,
В них любовь и радость, и мечты.
 
Полевых цветов неравнодушье,
Вечеров сиреневая грусть…
По аллее, к озеру ведущей,
Я за вами в прошлое вернусь.
 
Унесу в лазоревую утрень,
Расстелю у ваших ног туман.
Заплетёт рябиновые кудри
Опьянённый травами дурман.
 
Расскажите мудрые страницы,
Юность сохранившие мою,
Почему мне шёпот рощи снится
В этом не берёзовом краю.
 
 
 
             Моим друзьям, оставшимся в России
                        Я навеки крещён…
 
Надо мной облака, горизонт фиолетово-синий.
Дует ласковый бриз с берегов незнакомых морей.
Может, в эти края залетят журавли из России,
И на белых крылах принесут серебро тополей.
 
Там в росистой траве пламенеют кусты земляники,
Сонный пар над рекой поднимает со дна пескарей,
Над широким жнивьём раздаются дроздов переклики,
И уносятся в даль, в тишину разноцветных полей.
 
В той далёкой стране, где живут благородные птицы,
Где, устав от дорог, можно утро потрогать рукой,
Я ходил на заре родникам до земли поклониться,   
Я навеки крещён этой чистой водой ключевой.
 
    
 
              Ветерок-ветерок…
 
Ветерок неслышно облетел станицу.
Выглянуло солнце сквозь туман реки.
Распахнул подсолнух жёлтые ресницы,
Бросил удивлённый взгляд из-под руки.
 
Кружат над землёю ласточки-касатки,
Острыми крылами рассекая даль.
На стволах берёзы чёрные заплатки,
Словно на блондинке точками вуаль.
 
 
             ***
 
Голубое небо смотрит облаками,
Золотом расшито спелое жнивьё.
На лугах косилка машет кулаками,
Загоняя в норы мелкое зверьё.
 
Влажный запах ночи на моих ладонях.
Стелется тропинка вереницей дней  .
Может там, за лесом, на крутом разгоне,
Время остановит и моих коней.
 
Ой, ты, ветер-ветер, расскажи, гулёна,
Что в степных просторах шепчут камыши,
Скоро ли закружит осень листья клёна
Над пустым зимовьем ветреной души.
 
 
             Утро
 
Улыбнулось солнце из-под крыш,
Растопило утренние тени.
На крылечке заспанный малыш
Проливает струйку на ступени.
 
Дремлет кот, завалинку обняв,
Рукомойник капает лениво…
Петушина, голову задрав,
На плетне взъерошился драчливо.
 
Пахнут руки скошенной травой,
Что меня на зорьке обнимали.
Вам случалось летнею порой
Ночевать вдвоём на сеновале?
 
 
             Твои ладони
 
Из всех картин, что память сберегла,
Я этот вечер помню и поныне,
Твои ладони с запахом полыни,
Далёких зорь цветные зеркала.
 
Холодный цвет кувшинок на пруду,
Крик одинокой сойки на излёте,
И наши руки в тесном переплёте,
И куст жасмина в брошенном саду.
 
С тех пор прошло уже немало лет,
Давно настало время листопада,
И осень поселилась где-то рядом,
Бросая в окна свой багряный свет.
 
Разлука не коснулась нас крылом,
А ветер счастья был всегда попутный.
И, может быть, я парень шалопутный,
Но Бог витал нал нашим очагом.
 
        
        Заснеженный детдом
                 Светлой памяти моей мамы
Замело следы воспоминаний.
Откружилась вьюга за окном.
Через годы огненное пламя
Больше не заглядывает в дом.
 
Отзвенели вёсны молодые,
Отгремел вдали военный гром.
Только мы, теперь уже седые,
Ту войну прошли через детдом.
 
Мчала нас беда из Ленинграда
В эшелоне раненых солдат.
Слово незнакомое – «Блокада»
Прозвучало, как глухой набат.
 
Навсегда сошла на полустанке,
Не успев со мной проститься, мать.
Шла на нас война в гремящем танке,
Чтобы наше детство растоптать.
 
Далеко, в заснеженной Сибири,
Разместился временный приют.
Нас чужие матери любили,
Утешали: «немцы не придут!»
 
Приносили письма, телеграммы,
И посылки с фронта, от бойцов,
По ночам нам снились наши мамы,
Были похоронки на отцов.
 
«Миленькие» - нянечка шептала,
Прижимая к сердцу малыша.
        Словно это горе разделяла
Детская и взрослая душа.
 
Кончилось весною лихолетье.
Мы стоим, игрушки позабыв.
Вы бы знали, как встречали дети,
Как смотрели на своих родных.
 
Выбегали, словно по тревоге.
«Это обязательно ко мне».
И часами ждали на дороге,
И тихонько плакали во сне.
 
Уезжали по домам ребята,
Но не всех умчали поезда.
Кто-то ждал погибшего солдата,
Кто-то мать не встретит никогда.
 
Замело следы воспоминаний.
Откружилась вьюга за окном,
Но порой сквозь прожитые дали
Вижу я заснеженный детдом.
 
 
        Последний школьный бал
 
В старинной Брестской крепости
Последний школьный бал.
Кружатся пары весело,
Сверкает карнавал.
На свете нет счастливее
И радостнее нас.
Ты станешь молчаливее,
Услышав этот вальс.
Ах, музыка военная,
Оркестр духовой.
И ты еще не пленная,
И я ещё живой…
 
 
             Старый  дом
 
Старый дом с колоннами у входа…
Здесь когда-то жил ещё мой дед.
Слоники на полочке комода,
Скрип качелей, майская погода.
Наше детство довоенных лет.
 
Патефон в окошке у соседа
Что-то напевает о любви,
За столом негромкая беседа,
Во дворе девчонка-непоседа –
Сбитые коленки до крови.
 
С той поры прошло немало вёсен,
На траншеях выросли цветы.
На аллею повзрослевших сосен
Не вернутся детские мечты.
 
Слышал я, друзья из Ленинграда,
Чудом пережившие войну,
Захватив обиду и награды,
Навсегда покинули страну.
 
Только снится мне, что я мальчишкой
По знакомой улице иду,
Ты навстречу мне бежишь вприпрыжку,
Прижимая плюшевого мишку,
В классики играя на ходу.
 
Старый дом с колоннами у входа…
Здесь когда-то жил ещё мой дед.
Слоники
         Качели,
             Годы, годы…
Наше детство довоенных лет.
 
 
             Охота
 
Вечера тихи и гладки,
Словно озеро во сне,
И луна играет в прятки
С краснопёркой на блесне.
 
Пастушата на откосе
Варят рыбу на кострах,
В кедраче застыли лоси,
В ноздри втягивая страх.
 
Ветер носит запах зверя,
Притаилась в норах тварь,
Разлетается на перья
Зазевавшийся глухарь.
 
С неба сыплются иголки,
Вой разносится окрест,
На охоту вышли волки –
Санитары здешних мест.
 
 
             ***
 
Леса пропахли запахом грибным,
В глухих распадках шебуршилась осень, 
Клубился над поляной белый дым,
В туманы погружая лапы сосен.
 
Я спохватился на исходе дня,
Подкралась ночь и тихо встала рядом,
А из дупла смотрели на меня
Два огонька каким-то странным взглядом.
 
Подумалось, какой уж тут привал…
Недалеко в лугах заржали кони,
И я, вздохнув, проворно зашагал,
В карманы спрятав мокрые ладони.
 
 
 
Танго соловья
                       
Белесый пар клубится над рекой,
Застыли в оцепленье дерева,
На просеке мороз шальной рукой
Раскалывает сосны на дрова.
 
В крутых оврагах заблудился день,
На звёздном небе божья благодать,
Надвинув лихо шапку набекрень
Лукавый месяц вышел погадать.
 
Скрипит пластинка, белая метель
Насвистывает «Танго соловья»,
Уносит нашу память карусель
В далёкие забытые края.
 
Горит свеча заботливым огнём,
Роняет год листы календаря,
Пробьют часы и мы с тобой вдвоём
В седле очередного января.
 
 
             Городской романс
 
Какие нынче поутру
Необычайные восходы.
К ним, застывая на ветру,
Пришвартовались пароходы.
 
Среди обычной суеты
Смывает дождь сонливость улиц,
Двуглаво смотрят на мосты
Орлы, похожие на куриц.
 
Давно уехала родня,
Звонят порой из Тель-Авива,
И часто на исходе дня
Мне беспокойно и тоскливо.
 
Кружится в окнах белый пух,
Рояль в углу при свете лунном…
И, вспоминая что-то вслух,
Под крышкой вздрагивают струны.
 
 
        Пиши
         
Ты приходи – поговорим…
О том,  о сём совсем немного,
А может, просто помолчим
И ты отправишься в дорогу.
Туда, где дали высоки,
Где нас запомнили метели,
Где мы с тобою у реки
Недолюбили, недопели.
Теперь иные времена
Иные нравы и привычки,
А жизнь подчас разделена
На запятые и кавычки,
На чёрный дым и красоту,
На ураганы и капели.
То нас заносит в высоту,
То опускает на панели.
Грешим и молимся в тиши,
Передвигаемся во мраке,
И водку глушим от души
И обнимаемся до драки.
Такие вот дела.
Пиши…
 
             
 
Время
 
Всю ночь идут дожди,
Постукивают в окна.
Гранитные вожди
На пьедесталах мокнут.
 
Решётки спят в ряду.
Унылые сороки.
У тополей в саду
Пожизненные сроки.
 
 
 
                     Д.Я. Лившицу
 
Мы рвём стихи, уходим не простившись,
Смахнув небрежно прошлое в сундук.
Пишите так, сказал однажды Лившиц,
Чтоб слёзы капали, коль пишите про лук.
 
 
 
              Мёртвое море
 
Вплетает время в стих секреты буден.
Загадочность старинных пирамид.
Лежит вода, похожая на студень.
А сверху пол Израиля лежит.
 
         
             ***
         
Подчиняясь известному зову,
Так, что хочется волком завыть,
Я шагну за барьер языковый
И руками начну говорить.
 
Позабуду слова и привычки,
Те, что были когда-то близки,
Всё былое поставлю в кавычки
И пойду к бедуинам в пески.
 
И узнает кочевник-бродяга,
Сын ужаленных солнцем песков,
Что в России любая дворняга
Понимала меня с полуслов.
         
            
             Маленькая сказка про кота
                 (Мариночке посвящается)
 
По старой сказке бродит серый волк,
Лиса Алиса, чёртики смешные…
И тем, кто в этом понимает толк,
Я расскажу про шорохи ночные.
 
Однажды в полночь заскрипела дверь,
От старости, а может от печали,
И в комнату вошёл лохматый зверь,
И шорохи на время замолчали.
 
Прошёлся он, потрогал лапой свет,
Что зайчиком резвился на паркете.
А в этом-то, дружок, и весь секрет –
Коты порой ведут себя как дети.
 
 
             Манна небесная
 
Почти неделю, с севера на юг,
К теплу и морю за небесной манной
Я добирался от таёжных вьюг
До берегов земли обетованной
 
На северах, дыханье затаив,
Среди полей, взъерошенных спросонья,
Я понимал стрекоз речитатив
И мне казалось – я не посторонний.
 
 Здесь по-другому слышится земля.
Скрипят леса, сквозь камни прорастая,
А по ночам созвездий вензеля
Глядят в меня глазами горностая.
 
             4.05.2005
 
 
            
             Бархатный сезон
                        М. Носоновскому
 
Мягким бархатом стелется пляжный сезон,
Белокурые девы в фаворе,
Ресторан на горе, седовласый гарсон
И верандочка с видом на море.
 
Где-то рядом ворчит говорливый ручей,
Погружаясь в вечернюю просинь,
Я сегодня один, я сегодня ничей,
Возле дамы по имени осень.
 
 
             ***
 
Запутались туманы в камышах,
В речной прохладе отраженье сосен.
И на заросших тиной камышах
Паслись лениво жирные лососи.
 
Стояли молчаливо берега
В рябиновые сполохи одеты,
Из облаков, нахмурившись слегка,
В меня смотрело тающее лето.
 
По осени закрутит кутерьма,
Под ветром дерева застонут глухо,
И вот уж белозубая зима
Меня куснёт тихонечко за ухо.
 
Завертятся на крышах ветряки
И форточки захлопают в ладони,
Ко мне навстречу выйдут из пурги
Снегами запорошенные кони.
 
 
             Два берега
 
Два берега смотрели друг на друга,
Один скалистый – создан на века,
Другой песчаный, а над ним лачуга –
Трухлявая лачуга рыбака.
 
Дремали под корягой пескари
Лениво гладил воду сонный ветер,
Порезавшись о краешек зари,
Луна ушла сквозь порванные сети.
 
Калитка скрипнула под старческой рукой,
Прохладная струна коснулась пальцев,
Река несла надежду и покой
И, как могла, жалела постояльцев.
 
 
             Акварель
 
Постарели родные места,
Заневестились пышные ели,
На белесых стволах береста
Тихо шепчет: «И вы поседели…»
 
За посёлком у тихой реки,
Наклонив утомлённые спины,
Что-то ловят со дна старики,
Разгоняя махоркой кручину.
 
Дальний свет полуночных костров,
Как маяк в позабытое детство.
Жаль, что Бог не построил мостов,
Чтобы по ним перейти и согреться.
 
Заглянув в эти славные дни,
Унестись до рассвета в ночное…
Одинокие кони мои,
У кого вы теперь на постое…
 
 
             Белый танец
 
Льётся вальс из потёртой кассеты.
На три четверти сердце стучит.
Здесь, в Израиле, жаркое лето
И ручей по-иному звучит.
 
А на севере пахнут полыни.
Жёлтый лист на ободьях колёс.
От холодной, заутренней стыни
Прижимается к берегу плёс.
 
На деревьях притихли вороны,
Улетели собратья на юг.
В белом танце смолистые кроны
Закружатся под музыку вьюг.
 
Помнит ветер с Тиманского кряжа
Разудалую песнь январей...
На песке Ашкелонского пляжа
Мне тоскливо. Такой я еврей.
 
 
 
             ***
 
Невнятно шелестят кусты,
Забытые сиренями.
Промокли до гвоздей мосты,
Щербатые от времени.
 
Надев на пики облака,
Туманом сосны венчаны.
Вцепились избы в берега,
Смолисты и бревенчаты.
 
Искристой плетью щёлкнет гром,
Из-под небесной ряби,
И тучи выплеснут ведром
Разверзнутые хляби.
 
Мерцает пламя у свечи,
Дрожит котёнок глупый,
А мне уютно на печи
Под дедовым тулупом.
 
 
   
 
 
 
             ***
 
Здесь ветры играют в четыре руки на рояле,
Пастушью мелодию хрипло выводит фагот,
Лавины грохочут литаврами на перевале
И катятся вниз, отправляясь в последний поход.
 
Я видел, как на землю медленно падают ночи,
Окутав прохладой поля и дороги округ,
Как солнце встаёт, разрывая туманы на клочья,
И в тёмных отвалах сверкает заточенный плуг.
 
Я помню весну и усердие раннего лета,
Пронзающий небо полёт ошалелых стрекоз,
Подсолнухов лики в оранжево-чёрных беретах
И пахнущий детством, ушедший в луга сенокос.
 
 
***
 
Сумерки толпились у обочин,
Прилипала слякоть к сапогам,
Горизонт закатом кровоточил,
Прижимая небо к берегам.
 
И тоска дышала мне в затылок,
Что-то не сложилось в этот день:
То ли осень, как всегда, простыла,
То ли шла за мною чья-то тень.
 
Скоро поле выстудит снегами,
Заметёт остатки птичьих гнёзд.
И олень ветвистыми рогами
На скаку дотронется до звёзд.
 
 
 
 
 
 
             ***
                 И. Войтовецкому
 
Дирижёр, похожий на сороку,
В чёрном фраке с белою манишкой,
Машет, машет длинными руками,
Подавая музыку оркестру.
 
Взмах одной – и флейты заиграли,
Взмах другой – и охнули литавры,
У валторн от яркого софита
Пламенеют медные улыбки.
 
Зал притих, устали музыканты,
Но звучат последние аккорды…
И волной шумят аплодисменты
И плывут в распахнутые двери.
 
Свет погас, на сцену вышло время,
Улыбнулось тихо и исчезло,
Спрятавшись за старые кулисы.
Сверху барабанили по крыше
Первые весенние дожди.
                     «По тундре, по железной дороге,
                     Где мчится скорый Воркута-Ленинград»          
                                      (из песни)
         
        На лесосеке ветер пахнет хвоей,
        Стук дятла разливается округ.
        Под вечер на болоте выпь завоет,
        Скликая разлетевшихся подруг.
         
        Смахнёт дремоту филин остроухий,
        Закрутит пучеглазой головой,
        На кочках говорливые лягухи
        Затеют перекличку меж собой.
         
        Здесь каждый звук на мушке пистолета,
        Над лагерем тоска и комары,
        Короткое, заплаканное лето
        И тёмные от смоли топоры.
         
        Промчится мимо поезд под конвоем,
        Скуёт Печору северный мороз,
        На воле, между небом и зимою,
        Останется холодный стук колёс.
         
        Сюда везли солдат и генералов
        На Воркуту с путёвками Кремля,
        О душах их, закопанных под шпалы,
        Хранит воспоминание Земля.
         
        Я вышел из другого поколенья.
        Мне довелось работать в тех местах,
        Там до сих пор на вольном поселенье
        Живёт расконвоированный страх.
         
         
         
             Король
             «Если я заболею…»
                 М. Юрковецкому
 
Катился день в обычное безделье.
Смотрю в окно, мечтая ни о чём.
Мой дом похож на маленькую келью,
Забытую и богом, и врачом.
 
Придёт весна, я морем заболею,
Меня потянет в дальние края,
Я выйду на знакомую аллею,
И встречу на причале короля.
 
Король мой друг, лабает в местном джазе,
Играет бесподобно на трубе.
Я, вместе с ним, все кабаки облазил,
Таскал его хмельного на себе.
 
Он мне сыграет что-нибудь такое,
По блюзу, дорогой мой Айболит.
И в полосе вечернего прибоя
Песок, как маракасы, зазвучит.
 
 
 
             ***
 
Погода ни к чёрту, тоска и печаль.
И время уходит в подушку.
Залез таракан на кусок калача
И чешет от скуки макушку.
 
Не помню, с похмелья, что было со мной.
На улице день или вечер.
А в воздухе пахнет кухонной войной.
И голову вылечить нечем.
 
Друзья улетели в другую страну.
В Израиле воздух полезней.
Я скоро за ними наверно махну.
Вот только в буфет на вокзал загляну,
Избавлюсь от русской болезни.
 
 
 
             8.01.2005 г.
             ***
Плыл по ручью смородиновый лист.
Вдоль берега прогуливалась осень.
Грибы последние корзинками уносит 
Люд городской, смекалист и речист.
 
В дупло пустое залетело эхо,
Клубком свернувшись катится ежиха,
Пытаясь в чаще спрятаться от лиха,
А может просто, лисам на потеху.
 
Покроет тропы хрупкая пороша.
Дрожа, сохатый выйдет на поляну.
Рогами покачает словно пьяный.
И унесёт развесистую ношу.
 
Запляшут в кронах гибкие метели,
Глухое солнце спрячется за тучи.
Во сне ежиха встретится с колючим,
Небритым мужем в свадебной постели.
 
 
             ***
 
День остывал, длиннее стали тени,
Вода в реке блестела чёрным глазом.
Казалось неожиданно и разом
Упала ночь на мягкие колени.
 
Запели иволги вдали за косогором.
С болотины ответили лягушки.
Развесив уши хитрые волнушки
Прислушивались к этим разговорам.
 
Шумели клёны тяжело и низко,
Плыл горизонт неровной кромкой леса,
Среди кусков туманных занавесок
Торчал валун – прородич обелиска.
 
Историю тех мест я знаю слабо,
Но видно здесь любили пересмешниц,
Через века, глазами первых грешниц,
В меня смотрела каменная баба.
 
 
 
             Капли датского короля
                 С. Эпштейну
 
Замерзают птицы на лету.
Им уже не долететь до вёсен.
Бродит, ухмыляясь, между сосен
Спорый на расправу колотун.
 
По дорогам шастают метели.
Солнце мутноглазое от стыни.
Местный фельдшер у моей постели
Сквозь усы бормочет на латыни.
 
Холодно под стареньким тулупом.
Пахнет неуютно карантином.
Скалится в углу моей халупы
Изморозь мохнатою щетиной.
 
Мне б уехать в тёплые края,
Разговеться сочными плодами,
Отогреться, в памяти храня
Снежную Россию с холодами.
 
Дал мне капли лекарь старомодный.
И во сне за мною из страны
Топали по чёрному комоду
Вереницей белые слоны…
 
             2.06.2004 г.
 
В заключение – ссылки на два стихотворения, посвящённые Григорию Ботвиннику.
 
Галина Борина –
http://www.wplanet.ru/index.php?show=text&id=9921
 
 
Юрий Арустамов -
http://www.poezia.ru/article.php?sid=45967    
 
 
 

Спасибо, Ицхак.

Спасибо за стихи вашего друга, Ицхак. Настоящая поэзия.

А вот это, Ваше:

 49. Автор: Ицхак Скородинский от 11.03.2009 15:09:33
Бедняжка и бедняк
 
...Лахудрик,
телок,
ловеласенький мой,
папуасик.

Прелесть!

Тяну, тяну резину,
оттягиваю время,
когда ты сухо выстрелишь
короткое….
- Пока!
В глазах – недоумение,
с оттенком недоверия – слова,
лицо, как камень,
приглаженный слегка….
 
Ну, вот и переполнилось,
ты вскакиваешь резко,
сейчас ты перерубишь
натянутый канат.
Сдержалась….
Воспитание….
Кивнула и отчалила.
Кивнула и отчалила!
 
Ты от меня шагаешь, как…
израильский солдат.

Ицхак, спасибо!.. Присела "читнуть", а прочитала все-все: Дынкин чуден, завораживает, Ботвинник- настоящий русский поэт. Я всегда так радуюсь, когда открываю литературный клад!
Ваш  собственный мир поэтики поражает своей неоглядностью и в смысле вселенских тем, и в смысле одинокости пути.
Некоторые Ваши афоризмы уже запали в  мою голову ( про собачьего Бога, нпрм...).Удачи!

Мимолётная связь с заблудшей душой
 
И застучало в висках, и взвихрилось что-то неопознанное в голове, а в глазах потемнело.
Я тут же прилёг и ждал, а что там будет дальше.
И дождался…
 
 - Доброй тебе ночи, человечек – проскворчало незримое в области правого уха.
 -  Требуется подтверждение оплаты сна в долг.
Потом тишина и снова, то же самое.
И ещё раз…
А потом включилась сирена в башке и выла так, что я заорал что-то, ну, совсем неподцензурное…
-    Вот, видишь, человечек, ты и заговорил со мной, как приспичило.
-    Кто …это – выдавил я из себя.
-    Служба потусторонней виртуальной связи с пеклом.
-    Я… Я умираю
-    Нет, нет, бог с тобой, просто одна из заблудших душ молит тебя заплатить за мимолётную связь с ней. Сон в долг, сон в долг.
-    В долг?  А чем я буду расплачиваться  Денег нет и не будет… До  конца месяца не будет…
-    Ой, ну, какие  вы все квёлые, земляне! Какие деньги в царстве Сатаны, расплачиваться придется вашими же земными напастями, лёгким недомоганием, зубовным скрежетом, бредом, а если будешь дёргаться, а тем более, злиться, то и… Сам понимаешь.
-    А …если нет?
-    Что, нет?!
-    Если не захочу?
-    Тогда шестичасовой бесплатный кошмар с обширным инфарктом в хеппи-энде. …Так, ты не отмалчивайся, решай. Включаю обратный отсчет – десять, девять, во…
-    Хорошо, хорошо, я согласен!
-    Ты думаешь – хорошо? А вот, и ничего хорошего. Ледяных сновидений тебе, подопытный ты наш…
Что-то щелкнуло меня по макушке, и я провалился в бездну сновидения…
Сначала я увидел обязательную в таких случаях рекламу о новой коллекции субтермального СПА со смазливой чертовкой в главной роли. А потом, когда её мала-мала приодели, она пробралась к моему изголовью  и зашипела на ухо о том, что СПА – это никакой не спам, и что при таких контактах всегда присутствует эффект окаменевшего эха, и я должен понять, что удушье, которое испытывает душа, освободившаяся из бренного тела, сотрясает её – бедную и израненную. И если я хочу, хоть что-нибудь услышать, то  обязан, да, обязан купить, хотя бы два предмета из этого комплекта, и тогда лосьон для безболезненного отделения кожи от задней части тела мне продадут за полцены. А если я еще, хоть раз скажу - нет…
Тут ведьмовочка исказилась до неузнаваемости и перешла на ты…
- Голову отгрызззу!!!
 
А потом всё и сразу закончилось. В том числе и время. А вместо этого меня объяло полное и бесповоротное окоченение, двинуться я не мог, а в лицо дул полярный сирокко вперемешку с ледяными иглами, впивающимися, …сами понимаете в куда, и…
Жар, жар, жар, мне показалось, что сейчас расплавятся глаза, я закрыл их ладонями и услышал с детства знакомый голос Винни-Пуха:
        -   Кажется, климакс начинается… Кажется… Климакс… Начина…
Я хотел ответить, что уже…
Но не услышал себя.
Губы шевелились, а звук не распространялся никуда, и я понял, что я в безвоздушном пространстве, что задыхаюсь, что …ещё несколько секунд и…
Необъяснимое блаженство наполнило всё моё существо, и я почувствовал, как что-то родное ввернулось наподобие электрической лампочки в моё осиротевшее сознание, и я снова стал молодым и счастливым…
 
- Конец связи. – проскрипел знакомый голос уже теперь в  левом ухе.
- Если хочешь жить дальше, клянись, что – зуб даёшь, расплатишься.
- Конечно, а как же, скажите только…
- Твоя, твоя это была душа, потому ей и дали после задержания одну единственную связь с тобой, недотёпа.
- Но… Как же так, я здесь, а она…
- Стихи писал? Душу в них вкладывал?! Стихами своими обольщал род людской?!
Открывай рот, раззява!!!
 
И в тот же миг, на меня навалились трое косматых и с рогами, а самый главный схватил раскалёнными щипцами сразу четыре передних, да как дёрнет, и…
 
Я проснулся…
Совершенно беззубый.
Но живой!!!
 
 
 
 
 
 
 
 
  
 
 
    

Вот, стихотворение полностью и после редактирования.



Бедняжка и бедняк
 
Пришедшая с этого света шальная бедняжка,
бездумно влюбилась в простого, как шпень, бедняка,
избранец ея –
из шпаны…
Побирушка,
ловчила,
бродяжка,
ну, где вы найдёте такого ещё
му-у-у…
Да-к…
А?!
 
Бедняжка его приручала…
Как только могла!
Купила ему БМВ,
увлекла на Канары,
а он, вырываясь из рук,
под Высоцкого дико хрипел,
на нары хочу, мол,
там только смогу,
я спокойно уснуть…
Лишь только на зоне
не мучат меня…
…По мной убиенным,
кошмары.
 
 
А после пропал…
Как и не было…
Сгинул в снегах…
 
Конечно же, стибрив
две пачки валюты
и
виски Glenfiddich  бутылку,
теперь в малазийской тюрьме
на циновке
кайфует во сне…
И снится ему,
как он снова живёт
разводящим
в Бутырке.
 
А дева,
на долгую память избитая
этим
му-у-у
р-р-р
ломом,
в ближайший мужской монастырь удалилась,
послушницей -
это так модно
среди олигаршиц сейчас,
и там угасает,
в огарок уже истончилась,
всё время глядится в портрет его,
молит по мёртвому мейлу,
приди, мол, приди,
чтоб уснуть мне
с тобой…
 
Хоть на час…
 
Лахудрик,
телок,
ловеласенький мой,
папуасец.
 
  
 
   
 
 
 
                           
 

Порадовали, Ицхак, и взглядом на стихотворцев, обольщающих честной народ и отвлекающих от изучения Торы,
и отредактированной песней.

Я не ошиблась?- ибо музыка так и плещет в голове.
Таааанго, исполненное под аккордеон резковатым контральто жгучей брюнетки....

Спасибо, может и так.


Мне,
как слагателю верлибров
ближе блюз…
Там – воля-волюшка
и в наслажденьях каждым звуком,
в возжженьях жгучих чувств,
и пусть – томительно и так вообразимо
и интеллекта мимо –
пусть…
 
Ведь я,
пробив башкой квадрат пейзажа Левитана,
там, где покой…
Я попадаю в странное,
…и в смех…
И – чудо!
Те пара фраз, пришедших ниоткуда,
которые,
хоть лопни,
я не смог бы написать…
 
Но, блюз…
 
И после…
Продолжать их, продолжать,
Рождая стих, как соул, юзом,
Который может длиться бесконечно…
 
Мне, как слагателю верлибров…
 
Только мне…
 
Во всесожженье самых жгучих чувств…
 
Пробив башкой пейзаж квадрата Левитана…
 
И в странное…
 
Мне…
 
Пусть…
 

Головёшка моя ты, головушка,
Плюнь и, пырхая искрами с глаз,
Так и будешь шипеть разъярённая,
смаклерённая жизнью на раз.
 
Балабошка,
башка,
балаболушка,
кривоглаза и ликом чумна
вверлиброванно заговорённая,
клеветою благо-словлена…
 
Головёнка моя ты, головушка,
Просечённая на раз-два-три,
заливайся-ка курским соловушкой…
И вари, стиховая, вари…
 
 

Поэзоргии сознания моего
 
Вот и стал я в одночасье деенепричастным к поэтическим оргиям сознания моего.
Всею своею душою так бы и пошкандыбал бы на очередной шабаш виртуальных ведьм-обольстительниц.
 
Но…
 
В черепушке – сама собой обнаружилась сегодня утром абсолютнейшая торричеллиева пустота. И, как ни странно, природа моя её уже не боится.
И если, и иногда, заполняется, хоть чем-нибудь, так - белым шумом и еле, еле различимыми пришепетываниями.
Такими, как эта вот, фантасмагорическая миниатюра. 
 
 

                            Негев – пустыня – шофар
 
 
В эту землю вцепившись корнями, ветвями, колючками, злобами, стонами…
Прошлой жизни «ужасной» не помня, не помня уже…
Шелушащейся кожей, рубцами на сердце, узлами судьбы и изломами
заплативши за «райскую» жизнь на запёкшейся кровью меже…
Изуверское это светило, прожегшее кости сквозь тело –
баю солнышком ласковым, сном…
Райским сном…
…А те брызги тумана, которые после хамсина хватаю иссохшимся ртом…
Ну, конечно же, - кажется мне, что текут они в глотку,
что медом текут… Молоком…
Медом и молоком…
Медом…
И молоком…
 
 

С осколком гения в душе
 
Какое время наступило. Какое время!
Литературные академики и даже члены элитных Пен-клубов, сделав потрясающие литературные открытия, снисходят на народные и всем открытые литературные сайты и впечатывают там свои нетленные произведения.
Но и мы, простые виртуализированные поэткорры, тоже стараемся. Не отстать. И, изобретя очередной велисапет, тут же, на этом самом месте жаждем поделиться этим изобретением с Вами, мой любо и пытный мой читатель ница.

Итак, первая цитата. Она из книги Юрия Олеши, который, по мнению Шкловского, был богом рабкоров. Потому что, когда он переделывал их заметки, то они узнавали себя.
И я, как истинный поэткорр, тоже… Кое и что узнал. И не только для себя.


“Я сейчас выскажу мысль, которая покажется по крайней мере глупой, но я прошу меня
понять.
Современные прозаические вещи могут иметь соответствующую современной психике ценность только тогда, когда они написаны в один присест. Размышление или воспоминание в двадцать или тридцать строк, максимально, скажем, в сто строк – это и есть современный роман”.

Это было написано во времена, когда Инет существовал, всего и лишь, в шальных мыслях нескольких яйцеголовых, ноосфера русской поэзии ещё не была создана, а блог-стиль…
Стоп, сказал я себе, а ведь Юрий - наш человек. Можно сказать, предтеча моего любимого стиля.


“Главное свойство моей души – нетерпение. Я вспоминаю, что всю мою жизнь я испытывал мешавшую мне жить заботу именно о том, что вот что-то надо сделать и тогда я буду жить спокойно. Эта забота рядилась в разные личины: то я предполагал, что это «что-то» – это роман, который надо написать, то это хорошая квартира, то очередное получение паспорта, то примирение с кем-либо, – на самом же деле это важное, что надо было преодолеть, чтобы жить спокойно, была сама жизнь. Таким образом, можно свести это к парадоксу, что самым трудным, что было в жизни, была сама жизнь – подождите, вот умру, и тогда уж буду жить”.

И у меня тоже. Аж, приплясываю на этом самом месте, написал что-нибудь и тут же впечатывать, пока не остыло.
Но такого, как следующая миниатюрка!!!
Во, даёт, сказал бы я, если бы да кабы, какой-нибудь из моих собратьев по клавиатуре сварганил бы этакое!


“В Харькове? Да-да, в Харькове. Кто-то мне сказал:
– Вот это Мандельштам.
По безлюдному отрезку улицы двигались навстречу мне две фигуры – мужская и женская. Мужская была неестественно расширившаяся от шубы явно не по росту, да еще и не в зимний день. На пути меж массивом шубы и высоким пиком меховой же шапки светлел крошечный камушек лица… Мандельштам был брит, беззуб, старообразен, но царственной наружности. Голова у него была всегда запрокинута, руки всегда завершали или начинали какой-то непрактический, не житейского порядка жест.

Европа цезарей! С тех пор как в Бонапарта
Гусиное перо направил Меттерних,
Впервые за сто лет и на глазах моих
Меняется твоя таинственная карта!

Я хотел бы написать о Мандельштаме целое исследование, портрет. Есть ли портрет – исследование? Безусловно.
Мандельштам для нас, одесситов, был прежде всего петербургский поэт.”

Или, вот…

“Шопен действует на нас как-то особенно. Безусловно, вызывает то, что называется сладкой грустью. Безусловно, он возвращает мысли к картинам молодости – нам, старым, а молодых, вероятно, настраивает на мысли о любви, которая не сулит счастья.
Подумать, он умер всего тридцати семи лет, а сколько создал мелодий! Они вьются в нашем слухе, как живые, иной жизни, существа.
Большинству людей он известен как автор похоронного марша. Вернее, большинству людей известен его похоронный марш, об авторе которого не думают. Какими только оркестрами он не исполняется! Я видел драные тусклые трубы, из которых он лился на похоронах жертв революции, над утлыми лодками гробов, в которых лежали желтолицые матросы.
Идешь в толпе по черно-белому снегу ранней весны, и он на огромных ластах движется, покрывая нас, этот марш, это гигантское рыдание, вырвавшееся сто лет, больше, тому назад из узкой груди молодого человека”.

Время, конечно, не то… Так Белла Давидович виновата, сейчас все бредят вальсами Шопена...

Ну, а этот фрагмент! Я прямо и таки чувствовал – наш, наш человек. Гений.


“Я, кажется, становлюсь графоманом. Ура! В последнее время что-то стало происходить с моим почерком – то я писал одним, то другим: прямым, наклонным, очень наклонным. Иногда я вдруг терял способность писать пером, чернилами. Мог писать только карандашом. И странно, от карандаша почерк становился четким, круглым и прямым, почти откинутым назад, от пера – тотчас же строки начинали становиться грязными, стертыми, отталкивающего вида. И, кроме того, многое исчезало бесследно – буквально слезало с листа! О, какая это была мука!”

И последнее…
Как он угадал наше время, как подошёл бы к сегодняшнему дню, волшебник, форменный колдун слова, светлая ему память…

“ Эти записи – все это попытки восстановить жизнь. Хочется до безумия восстановить ее чувственно. Я стою на чердаке, почти поджигаемом солнцем, перед двумя мальчиками, которые заставляют меня, совсем маленького мальчика, повторять за ними какие-то слова матерной ругани. Я повторяю, но они требуют все повторять и повторять. При этом они хохочут. Чердак, как и всегда это происходит с чердаками, когда мы попадаем туда летом, почти, как я уже сказал, горит, дымится – да, да, по углам, где постройка несколько разрушена и где видны целые груды солнца, прямо-таки курится дым – синий дым!”
 

Альманах Земляки - самые яркие впечатления

     *     *     *

Альманах Земляки - Леонид Советников

Альманах Земляки - Дина Августовская

Альманах Земляки - Татьяна Аинова

С Новым Годом!

Новогодние фантасмагории
Что к старости я становлюсь слезлив…
беспамятен…
маразматИчен… -
все это пережить – так, пара пустяков.
…Вот!!! Вспомнил!  Что гораздо хуже,
так это то, что близкие мои,
меня не замечают – 
я для них
стал частью интерьера,
старым шкапом,
в который раздражение своё
закинуть можно,
заперев на ключ…
Чтоб больше не скрипел…
 
Всё это поражает,
рассыхаюсь,
иду на слом,
в сентиментальность
впадаю
и все чаще замечаю,
что рифмами банальными грешу…
На Новый Год брожу по Беер-Шеве
и, видя распустившиеся розы -
рифмуя их с морозами и смертью –
бурчу себе под нос.
- Ну, как мне дотерпеть…
Ну, как теперь мне
до костлявой дотерпеть…
И нужно ли,
Всю жизнь вот так –
 
ТЕРПЕТЬ?
 

Что ж ты?
Где ж, ты, мой счастливень?!
…Уж который день
небо лупой голубою,
сковородкой тень,
облачков кудрявых кипень
по небу плывет –
соблазняет,
что вот-вот
и на Негев снизойдёт
вместе с глупым южным ветром,
ну, хоть пару миллиметров,
пусть не дождика –
туманов…
 
Но…
 
Скользнув через Стамбул,
счастье снова отлетает
в дальние края…
В те, откуда родом я…
 
Вечером, напившись чаю,
телевизию включаю…
 
Вот он!
Вот он!!!
Отвечаю –
лупит… шпарит…
Как идет!!!
 
…Пригляделся –
нет, не тот.
Это уж, который год
в зеркалах Тарковского
гроз невпроворот…
 
Словно бы – верблюд в пальто…
 
Гениально – но не то!!!

Зима на Майорке.
           Капли дождя.
           Ф. Шопен
 
Всем, всем, всем,
…кто доживает жизнь из милости,
…зазря,
хочется необъяснимого, хоть режь….
(Капель запоздалого дождя,
тех, что бьют и бьют по монастырской крыше на Майорке).
Понимая – так и будет, так до самой смерти будет….
Все же жду….
Капель запоздавшего дождя ?!
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .  
Неизреченность,
клеточная ржа, чахотка и …бессмертье –
это все ему?!
А мне?! Сухая корка буден….
Жвачка вечеров, диета, клизмы….
.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .  
 
Рвусь куда-то,
и на капли раздираясь –
НЕВООБРАЗИМОГО!!!
(…Чуть влажный от росы
розоватый снег – миндальный цвет ковром….
И горечь,
…горечь их последнего свиданья на Майорке).

Зашкалил градусник
за сорок,
не видно ни фига,
а радио бубнит –
- Сын хама –
черный мОрок…
Пурга-а-а!!!
Течет, течет песок с небес,
клубами,
распространяется в пространстве,
над землей
испепеляющее пламя…
И зной… уже проник вовнутрь
через глаза и уши,
сдавил, как обручем с шипами, череп…
 - Ха-а-а!!!
Ударила, завыла, заканючила…
песчаная…
пурга-а-а!
И пей, не пей –
все застревает в горле,
залита голова
расплавленным свинцом,
и…,
кажется – мгновенье - 
хлынет кровь из горла…
Из горла…
кровь…
Но, потихоньку
леденеет в сердце, -
чтоб выжить
и…
перехитрить судьбу,
я притворяюсь,
я впадаю в детство –
там скарлатина,
жар,
и,
мамина ладонь на лбу…
Песок в глазах
и черный мОрок,
не видно ни фига,
зашкалил градусник за сорок –
пурга-а-а!!!
вдувает в фортку снег,
несет меня и кружит,
бросает из страны в страну,
я чувствую –
в сугробе
из…
песка и снега,
вот-вот усну…
 - Не-е-ет!!! –
возвращаюсь…
Старость…
Жизни сон…
А что в России было?
…Жизнь во сне?!
И кто мне объяснит – вот ЭТО?
…Песок в глазах,
а на ресницах – снег !!!

А как бы дожить до ста двадцати.
 
 
О, мой любезный читатель!
В нашей стране есть такая устойчивая идиома, все, время от времени, а тем более в процессе выпивона, желают друг другу дожить до ста двадцати. А вот, как – не говорят, хотя некоторые, наверное, знают.
Так я могу…
Попытаться…
Но, учти, что лично я, ни себе, ни тем более своим родным и близким, такого никогда, ни за какие деньги, потому что считаю, что и умирать нужно вовремя.
Но если и вдруг, и очень хочется…
Итак, не очень чтобы поздно, а то сразу же и уснешь, ложись в постель и прими там позу только что родившегося и в первый раз уснувшего младенчика, то есть, свернись калачиком, подложив ладошки под свою уже давно и навсегда щетинистую щёчку.
И расслабься, насколько тебе позволяет твоя неудавшаяся жизнь на этой, отдельно взятой планете Солнечной системы.
И постарайся пройтись по своей ослабевшей памяти как можно дальше и назад, в то благословенное время, кода мы с тобой “чушь прекрасную несли“.
А потом, найди себя там и проникнись…
И ты тут же почувствуешь, что это ты и есть, молодой и даже если и не очень красивый, то теперь это уже никого не колышет.
А вот, что действительно важно…
Даже и притом, что все твои кости скрючились и ноют, дышать нечем, и ты уже несколько лет передвигаешься исключительно крабообразно, лет то тебе теперь, всего ничего, и  эти твои симптомы всего лишь кризис  тридцатилетнего возраста, пройдёт со временем, перемелется и, тем паче, обязательно и сегодня же вечером, ещё и устаканится.
И с этих самых пор, никогда и ни под каким видом не смотри в дьявольское изобретение садомазохисток – зеркало. А если и придётся, бывают же безвыходные ситуации вроде комнаты смеха, куда тебя обязательно затащат твои же внуки и внучки, стойко гляди на побитого молью старпёрчика с седыми патлами в ушах  с некоторым недоумением. Мол, кто это там ещё такой, что за свирепого вида старикашка.
И не бойся, помаши ему своей могучей дланью и улыбнись. И он тоже смущённо улыбнётся тебе в ответ. А может даже и подмигнёт.
Но лучше не рисковать, тем более что нам с тобой шампанское уже до конца жизни не по карману.
И, самое главное!!!
По вечерам, во время прогулки, улыбайся всем попавшимся на твоём жизненном пути представительницам того, самого прекрасного, что только есть в нашем подлунном мире. Особенно тем, которые по твоим теперешним понятиям, лет на сорок старше тебя.
И случится чудо!
Одна из них, пусть даже и самая страшная, притянется вдруг к тебе взглядом, поведёт кокетливо плечиком и застынет в ожидании продолжения.
Тут уж, смотри сам. Вспомни, как вёл себя в таких случаях великий наш Оноре, ему, как известно, на возраст дамы было глубоко наплевать, чем старше, считал он, тем спелее.
А, любви, как ты знаешь…
В общем, следуя этому методу, просто невозможно умереть, а придётся уйти.
В мир иной…
Прихрамывая…
 

Ну, зачем  же выбирать самую страшную и старую?
Ваш лирический герой так молод и жизнерадостен. 

Альманах Земляки - поэты Беэр-Шевы


Леонид Скляднев

Можно сказать, что Леонид не просто один из авторов альманаха, а любимый автор составителя. И тому подтверждение – его фото на последнем развороте, где он сидит одинокий на русской скамеечке. С книгой стихов в руках.
Налей мне темного вина –
Я выпью, не дыша, до дна
Воспоминаний яд горчащий
За сердце, бившееся чаще,
За ту, которая одна,
Что прежним именем звала
И в губы целовала жарко...

Это стихи, которые открывают его подборку в альманахе.
А вот, адрес, по которому Вы сможете познакомиться с его творчеством, как поэта.
http://newlit.ru/~sklyadnev/2035.html#n10
* * *


Семён Эпштейн

Семён – известный поэт и в Израиле, и на просторах Инета, автор Поэзия Ру и лауреат конкурса Золотое перо России.
Вот, одно из последних его произведений.
Беэр-Шева, вечер пятницы. Этюд
Шмель на сломанный орешник,
Ветер – на восток.
Солнце прячется неспешно
За дома в песок.

Приближение субботы,
Праздник суеты.
Бесконечная работа –
Соблюдать посты.

Птах чирикает нестрого,
Чуть картавя звук.
Примирив со мною Бога,
Спит в коляске внук.

И его страница на сайте.
http://www.poezia.ru/user.php?uname=epshteinR1714